Русский Гуманитарный Интернет Университет


БИБЛИОТЕКА

УЧЕБНОЙ И НАУЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

ББК 87.3 Г27
РЕДАКЦИИ ФИЛОСОФСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Редколлегия серии:
акад. Я. Н. ФЕДОСЕЕВ (председатель), д-р филос. наук В. В. СОКОЛОВ (зам. председателя), канд. филос. наук В. А. ЖУЧКОВ (ученый сек¬ретарь), д-р филос. наук А. И. ВОЛОДИН, д-р филос. наук П. П. ГАЙ-ДЕНКО, д-р филос. наук А. В. ГУЛЫГА, чл.-кор. АН СССР Д. А.КЕРИМОВ, д-р филос. наук М. А. КИССЕЛЬ, чл.-кор. АН СССР Я. И. ЛАПИН, Л. В. ЛИТВИНОВА, зав. редакцией (изд-во «Мысль»), д-р филос. наук Г. Г. МАЙОРОВ, д-р филос. наук И. С. НАРСКИЙ, акад. Т. И. ОЙЗЕРМАН, д-р филос. наук В. Ф. ПУСТАРНАКОВ, д-р филос. наук М. Т. СТЕПАНЯНЦ, д-р филос. наук А. Л. СУББОТИН, канд. филос. наук В. Е. ЧЕРТИХИН, зам. гл. редактора (изд-во «Мысль»)
Редакторы и составители тома Д. А. КЕРИМОВ и В. С. ВЕРСЕСЯНЦ
Автор вступительной статьи и примечаний В. С. НЕРСЕСЯНЦ
Перевод с немецкого Б. Г. СТОЛПНЕРА и М. И. ЛЕВИНОЙ
ISBN 5-244-00384-4	© Издательство «Мысль». 1990

«ФИЛОСОФИЯ ПРАВА»: ИСТОРИЯ И СОВРЕМЕННОСТЬ

«Философия права» Гегеля (1770—1831) — одна из наиболее знаменитых работ во всей истории правовой, политической и социальной мысли. Она заметно выделяет¬ся даже в историческом ряду таких классических трудов по политической и правовой философии, как «Государство» и «Законы» Платона, «Политика» Аристотеля, «О госу¬дарстве» и «О законах» Цицерона, «Государь» Макиа¬велли, «Левиафан» Гоббса, «Политический трактат» Спи¬нозы, «О духе законов» Монтескье, «Об общественном договоре» Руссо, «Метафизические начала учения о праве» Канта, «Основы естественного права» Фихте и т. д. После¬дующая — вплоть до современности — историческая судь¬ба этого гегелевского произведения убедительно продемон¬стрировала его непреходящее значение.
«Философия права» представляет собой синтез фило¬софских и политико-правовых исследований Гегеля на протяжении ряда десятилетий.
Вопросы общества, политики, государства, права, зако¬нодательства постоянно привлекали внимание Гегеля. Уже в студенческие годы (1788—1793) он занят творческим освоением и осмыслением достижений предшествующей политической и правовой философии (и прежде всего взглядов Платона, Аристотеля, Руссо, Канта, представи¬телей французского и немецкого Просвещения), итогов всемирной политической истории (истории и значения античного полиса, связей христианства и государства, идей и результатов французской революции и т. д.) Это нашло отражение в таких его ранних работах, как «Народ¬ная религия и христианство» (1792—1795), «Позитивность христианской религии» (1795—1796), письма к Шел-лингу (Бернский период), «Первая программа системы не¬мецкого идеализма» (1796), «О внутренних отношениях в Вюртемберге» (1798) и др.
Большое влияние на взгляды Гегеля оказала Француз¬ская революция — главное всемирно-историческое собы¬тие той эпохи. Антифеодальный и антидеспотический
[3]
 характер этой революции, ее первые шаги, идеи 1789 г. вызвали восторг и восхищение молодого Гегеля. Вместе с тем для него характерно уже в эти годы резко отрицатель¬ное отношение к последующим этапам развития француз¬ской революции, к якобинскому террору. Такой подход к французской революции в принципе характерен для Гегеля и в последующие годы.
Политико-правовой проблематике была посвящена пер¬вая публикация Гегеля в 1798 г.— перевод и комментарии к работе швейцарского адвоката Ж. Карта, представлявшей собой критику бернской олигархии . В своих коммента¬риях молодой Гегель остро критикует деспотический про¬извол и беззаконие в деятельности бернских властей, форму правления, не основанную на конституции, прин¬ципе разделения властей, гражданских законах.
Ряд существенных аспектов гегелевской концепции философии государства и права разработан в сочинениях «Конституция Германии» (1798—1802)  и «О научных способах исследования естественного права, его месте в практической философии и его отношении к науке о пози¬тивном праве» (1802—1803) .
В «Системе нравственности» (1802—1803)  тематика будущей гегелевской философии права раскрывается в процессе философского исследования понятия нравствен¬ности, которое трактуется как синтез своих составных моментов (абстрактной личности, семьи, морали).
Поиски места философско-правовой тематики в рамках философской системы отражены в произведении «Йенская реальная философия» (1805—1806) , где политико-право¬вые проблемы отнесены к разделу «Философия духа» и освещаются в рубриках: «Субъективный дух» (проблема воли), «Действительный дух» (вопросы договора, преступ¬ления и наказания, закона), «Конституция» (сословный строй общества, правительство, государство и церковь). В разделе о духе исследуется «нравственность» (вся со¬циальная и политико-правовая тематика, которая отраже¬на в «Феноменологии духа» (1807)) .
[4]
Существенное значение для формирования гегелевской концепции философии права имели как содержащиеся в «Феноменологии духа» положения о роли и месте поня¬тия в методологии гегелевской философии, так и развитие их в «Науке логики» (1812—1816), где содержится обос¬нование диалектики в качестве универсального и абсолют¬ного метода познания, раскрывается логика спекулятив¬ного подхода в виде диалектического постижения противо-положностей в их единстве, освещается процесс диалекти¬ческого движения понятия, его имманентного развития, восхождения от абстрактного к конкретному и т. д.  Эти методологические положения лежат в основе гегелевской разработки понятия права в рамках философии права как составной части философской системы и особой фило¬софской дисциплины.
Большой круг проблем общества, государства, поли¬тики и права освещен в ряде других произведений Гегеля: в «Философской пропедевтике» (1808—1811) , «Отчетах сословного собрания королевства Вюртемберг» (1817) . Тематически они предвосхищают то, что в более сжатом виде изложено в соответствующих разделах последующей «Философии права».
В почти завершенном виде основные идеи и положения гегелевского философского учения об обществе, государ¬стве и праве содержатся в «Философии духа» — третьей части «Энциклопедии философских наук» (1817). Здесь раздел «Объективный дух» (право, моральность, нравст¬венность), расположенный между разделами о субъектив¬ном духе и абсолютном духе, фактически представляет собой сжатый энциклопедический вариант уже по сущест¬ву сформировавшейся концепции философии права .
Различные лекционные варианты философии права Гегеля сохранились в записях студентов, когда в качестве профессора Гейдельбергского университета в 1817/18 го¬ду философ прочел курс лекций под названием «Естест¬венное право и наука о государстве», а с переходом в 1818 г. в Берлинский университет читал курс лекций под различными наименованиями: «Основания естествен-
[5]
ного права и науки о государстве», «Естественное и госу¬дарственное право или философия права» на протяжении ряда лет до конца жизни. Как «руководство к лекциям по философии права» . Гегель характеризует и саму «Фило¬софию права» — итог многолетних неустанных исследо¬ваний.
Философско-правовая проблематика остается в центре внимания Гегеля и после выхода в свет «Философии права». Об этом свидетельствуют его заметки к тексту изданной книги, лекции по данному предмету, последняя была прочитана 11 ноября 1831 г., т. е. за три дня до смерти философа, которая последовала 14 ноября 1831 г.
Многие проблемы философско-правового профиля осве¬щались Гегелем и в ряде других лекционных курсов, в частности в лекциях по истории философии, эстетике, философии религии и философии истории. Примечательно, что вся всемирная история трактуется им под философско-правовым углом зрения — как прогресс в сознании свободы и ее объективации в политико-правовых формах и инсти¬тутах .
Для стойкого интереса Гегеля к политико-правовой проблематике весьма знаменательно, что и первое сочине¬ние философа и последнее — «Английский билль о рефор¬ме 1831 г.» были посвящены политической тематике.
В «Философии права» в концептуально-концентриро¬ванной форме отражены достижения гегелевской философ¬ской мысли в области социальных, политических и пра¬вовых проблем, сильные и слабые моменты его диалектики в области политики.
*   *   *
«Философия права», представляющая собой, согласно гегелевской концепции, философскую науку о праве, яв¬ляется «частью философии» , а именно той частью, кото¬рая принадлежит философии объективного духа.
В «Философии права» как составной части системы гегелевской философии  развитие объективного духа 
[6]
дается через раскрытие диалектического движения поня¬тия права от его абстрактных форм до конкретных — от абстрактного права к моральности, а затем к нравствен¬ности (семье, гражданскому обществу и государству).
В общей гегелевской схеме развития духа объективный дух — это этап в самопознании, и именно поэтому об¬щество, государство, право и все относящееся к сфере объ¬ективного духа в «Философии права» исследуется и трак¬туется с позиции абсолютного духа (т. е. с философской точки зрения).
В утверждении о том, что со ступени объективного духа начинается проблематика философии права, Гегель ссы¬лается на анализ всего предшествующего развития духа, философия права в качестве части философии имеет «опре¬деленную исходную точку, которая есть результат и истина того, что ей предшествует и что составляет ее так называе¬мое доказательство. Поэтому понятие права по своему становлению трактуется вне науки права, его дедукция предполагается здесь уже имеющейся и его следует при¬нимать как данное» .
Гегель, располагая таким дедуктивно полученным по¬нятием права в соответствии с основными посылками своей диалектики, прослеживает осуществление этого по¬нятия в действительности. Поскольку же осуществление, реализация понятия в действительности, по Гегелю, есть идея, постольку предметом гегелевской философии права оказывается идея права. «Философская наука о праве,— отмечает Гегель,— имеет своим предметом идею права — понятие права и его осуществление» . Идея права, кото¬рая и есть свобода, по замыслу и исполнению Гегеля, раз-вертывается в мир права, и сфера объективного духа предстает как идеальная правовая действительность — объективация форм права и свободы.
Понятия права и свободы, как исходные моменты и со¬держание объективного духа, подготовлены в недрах и ходе развития субъективного духа — в этом смысл гегелевской отсылки к предшествующим разделам своей системы фило¬софии. Целостное освещение различных ступеней духа дано Гегелем в «Философии духа». Субстанция, сущность духа есть, по Гегелю, свобода. Субъективный дух свободен лишь в отношении к себе, в отношении же к некоему дру¬гому он еще не свободен; это, по Гегелю, означает, что
[7]
субъективный дух свободен в себе, но не для себя. Когда же дух свободен не только в себе, но и для себя — это объек¬тивный дух, тут свобода приобретает впервые форму объек¬тивной, реальности, форму наличного бытия. Дух выходит из формы своей субъективности, познает и приобретает внешнюю реальность своей свободы: «...объективность духа входит в свои права» .
Идея права как предмет философии права означает единство понятия права и наличного бытия права, получае¬мого в ходе осуществления, объективации понятия права. Для понимания права важны как момент саморазвиваю¬щегося понятия права, так и система наличных опреде¬лений права, которая получается в ходе осуществления понятия. «Структура, которую понятие сообщает себе в процессе своего осуществления,— отмечает Гегель,— есть другой существенный для познания самого понятия момент идеи, отличный от формы, которая есть только понятием .
Свою концепцию философии права Гегель разрабатыва¬ет и трактует именно как философскую науку о праве, от¬личную от юриспруденции, которая, занимаясь позитив¬ным правом (законодательством), имеет дело, по его харак¬теристике, лишь с противоречиями . Задача философии права, по Гегелю, состоит в постижении мыслей, лежащих в основании права, а подлинная мысль о праве есть его по¬нятие, диалектика которого и раскрывается в «Философии права» . Этой понятийной трактовкой права «Философия права», содержащая систему объективных формообразо¬ваний, которые получаются в процессе саморазвертывания понятия права при диалектическом его восхождении от абстрактного к конкретному, отличается от всех других произведений Гегеля, где в той или иной мере и форме также затрагивается тематика права и объективного духа.
Так, в «Феноменологии духа», где освещается нравст¬венность (право, мораль, государство, война и т.д.), нет понятийного рассмотрения затрагиваемых объектов, но 
[8]
есть лишь путь являющегося и развивающегося сознания в направлении к понятию, тогда как в научной системе философии (начиная с «Науки логики» и включая «Фило¬софию права») речь идет именно о диалектическом дви¬жении понятия.
В «Феноменологии духа» Гегель показывает «путь» по¬стижения духом своего понятия; дальнейшее развертыва¬ние духа есть собственно философская наука в ее гегелев¬ском понимании. Итак, значение всей «Феноменологии духа» в ее отношении к системе гегелевской философии состоит в обосновании понятия как специфического инст¬румента философского анализа. Без уяснения особого смысла категории «понятие» вообще невозможно понять ни один из разделов гегелевской системы философии, в том числе и «философию права».
Продолжая намеченное в «Феноменологии духа», Ге¬гель в «Науке логики» освещает абсолютный метод позна¬ния, раскрывает диалектическое движение понятия. На этом пути философия, по мысли Гегеля, предстает как объективная, показательная наука. Хотя в «Науке логики» речь идет о диалектике понятия вообще (а не понятия права), однако это произведение имеет не только специаль¬ный логико-философский, гносеологический, но и общесо¬циальный смысл. Суть дела, конечно, не в отдельных про-ницательных и исторически прогрессивных суждениях по политико-правовым вопросам, содержащихся в этой работе. В обоснованной здесь концепции диалектического развития резюмированы воззрения не только Гегеля-философа, но и Гегеля-исследователя социально-политической, право¬вой, этической и исторической проблематики. Разрабаты¬вая свою теорию диалектики, Гегель исходит из идеи един¬ства диалектической логики для всех сфер духа: для общества, государства, права, политики, законодательства, человеческой жизни, всемирной истории. Логическое изоб¬ражение, подчеркивает Гегель, есть «всеобщий способ, в котором все отдельные способы сняты и заключены» . Абсолютность диалектического метода Гегель видит в том, что ни один объект (в том числе государственно-право¬вая сфера и тематика) не может оказать ему (методу) сопротивления.
Философия, поясняет Гегель в «Науке логики», есть «наивысший способ постижения абсолютной идеи, потому что ее способ наивысший — понятие» . Абсолютная идея 
[9]
как «единственный предмет и содержание философии» имеет «разные формообразования», по Гегелю, и философ¬ское постижение «самоопределения и обособления» абсо¬лютной идеи — «задача отдельных философских наук» . Такой «отдельной философской наукой» является наряду с «философией истории», «философией религии», «исто¬рией философии» и т. д. также и «философия права».
Философский подход Гегеля к сфере объективного духа (общество, государство, право, политика и т. д.) предпола¬гает реализацию принципов, моделей и правил его диалек¬тики в данной предметной области исследования, поскольку «сам метод расширяется в систему» . Несмотря на специфику и особенности объектов рассмотрения, «осо¬бенные философские науки», в том числе и философия права, не имеют, по Гегелю, своих специфических методов исследования.
Постановка и решение Гегелем вопроса о предмете и методе философии права опирается на диалектику в ее спекулятивно-идеалистической форме, метод предопреде¬ляет понятийный характер предмета исследования и по существу не исследует объект, а конструирует, создает его, предмет же исследования сводится к понятийному аппа¬рату метода. Собственно тождество предмета и метода (от исходного момента до развертывания в целостную систему) гегелевской философии права означает равенство их поня¬тийного содержания.
Специфическая диалектика политико-правовой сферы и гегелевской философии права проявляется окольным путем. То, что Гегелем обозначается в качестве ступени объективного духа, есть особая сфера со своим смыслом и содержанием. В силу этого логико-гносеологический смысл понятий и закономерностей их движения, из кото¬рого сознательно исходит Гегель, в ходе исследования права, государства, политики неизбежно трансформирует¬ся и приобретает иные, новые характеристики и значения, обусловленные своеобразием исследуемого материала, спе¬цифическим содержанием и собственной логикой предмета рассмотрения. Очевидно, что без подобной трансформации, добавляющей нечто новое, специфическое к «духу логики», без своеобразной «политизации» логики гегелевская фило¬софия права представляла бы интерес лишь для логики, но не для наук о государстве, праве, политике. Вся гегелев-
[10]
екая работа по диалектико-логической конструкции мира объективного духа (развитие идеи права, развертывание понятия права в мир права) сопровождается социально-политической и этически значимой трансформацией при¬меняемого Гегелем понятийного аппарата диалектического исследования.
В процессе обоснования Гегелем исторически опреде¬ленных и конкретных политико-правовых взглядов в «Фи¬лософии права» обнаруживаются политический смысл и значение самой диалектики в ее применении к проблема¬тике государства, права. Это политическое значение диа¬лектики есть то принципиально новое, что мы узнаем о ней в «Философии права» по сравнению с «Наукой логики».
Представляется поэтому правомерным выделить в структуре политико-правового содержания гегелевской философии права два компонента: а) конкретно-истори¬ческий компонент — исторически конкретные политичес¬кие и правовые взгляды, развитые Гегелем в «Философии права», и б) теоретический компонент — совокупность по¬литически значимых концептуальных положений, выте¬кающих из гегелевского применения диалектики к сфере политики.
В области философии права диалектический метод раз¬вертывается в систему теоретических конструкций, с по¬мощью которых обосновываются определенные политико-правовые взгляды. Для самого Гегеля конкретно-истори¬ческий и теоретический элементы структуры политичес¬кого содержания «Философии права» даны в неразрывном тождестве, т. е. применение понятийного аппарата диалек¬тики тождественно развитию и выражению определенной социальной и политико-правовой позиции. Однако для су¬щества дела — понимания и трактовки проблем личности, общества, государства, права, свободы — способ подхода далеко не безразличен, что обнаруживается в дополнитель¬ном (к конкретно-историческим взглядам) политическом и этическом значении гегелевских теоретических конструк¬ций и возможных отсюда выводах.
Так, исторически конкретные и определенные взгляды на общество, государство и право, развитые в «Философии права», свидетельствуют со всей очевидностью о буржуаз¬ном характере социально-политической позиции Гегеля. Однако сами по себе исторически конкретные политичес¬кие и правовые взгляды, разделяемые и обосновываемые Гегелем в «Философии права», не являлись, конечно, его логико-философским изобретением и в те времена были
[11]
широко известны хотя бы по практическому и теорети-ческому опыту французов и англичан.
Специфика политико-правового содержания доктрины Гегеля обусловлена его трактовкой диалектики в сфере объективного духа. Сам Гегель, говоря о своеобразии собст¬венного философского рассмотрения проблем права и госу¬дарства, в «Философии права» акцентировал внимание на теоретико-концептуальной стороне своего политико-правового учения. «Мысля идею государства,— подчерки¬вает он,— надо иметь в виду не особенные государства, не особенные институты, а идею для себя, этого действи¬тельного Бога» .
В «Философии права» отчетливо видно, как кажущийся первоначально политически нейтральным понятийный аппарат все более наполняется политико-этическим смыс¬лом, обозначая определенную политическую и этическую позицию. Понятие права самоуглубляется и движется от абстрактного к наивысшему, т. е. к конкретно истинному. В ходе этого движения абстрактные формы обнаруживают свою несостоятельность и как неподлинные и неистинные «снимаются». В плане политических и этических резуль¬татов гегелевского применения диалектики это означает превращение процедуры и схемы движения понятия права в табель о политических рангах субъектов общественной и государственно-правовой жизни. В логико-диалектических формах и процедурах конкретизации понятия в геге¬левской философии права решаются политические судьбы. Личность, семья, общество, государство — это не только последовательность предметов исследования, но и шкала их реальной ценности, объективной значимости в диалек¬тически иерархизированной политической и правовой жизни.
Теоретические конструкции гегелевской философии права — концепция разумной действительности, понима¬ние и изображение процесса общественно-политической жизни в виде торжества конкретного (всеобщего и целост¬ного) над его составными частями и абстрактными момен¬тами, методология и приемы конкретизации понятия права, реализация свободы в ирархический ряд прав, трактовка государства как истины и цели всего объективно-духов¬ного развития и т. п.— несут весьма существенную, поли¬тически значимую нагрузку во всей гегелевской филосо¬фии права. С этими конструкциями связаны, в частности,
[12]
различные аспекты антидемократичности, антииндивидуа¬лизма, конформизма, некритичности, свойственные геге¬левской диалектике в сфере политики.
Для Гегеля задача философии вообще — постичь то, что есть, ибо то, что есть, есть разум. В соответствии с этим и задачу философии права философ видит в том, чтобы «постичь и изобразить государство как нечто разумное в себе. В качестве философского сочинения она должна быть дальше всего от того, чтобы конструировать государ¬ство таким, каким оно должно быть', содержащееся в нем поучение не может быть направлено на то, чтобы поучать государство, каким ему следует быть; его цель лишь по¬казать, как государство, этот нравственный универсум, должно быть познано» .
В учении об объективном духе основополагающая для гегелевской философии идея тождества мышления и бытия преломляется в тезис о тождестве разумного и действи¬тельного: «Что разумно, то действительно; и что действи¬тельно, то разумно» .
Анализируя это знаменитое положение из Предисловия к гегелевской «Философии права», Ф. Энгельс отмечал, что ни одно другое философское положение «не было предме¬том такой признательности со стороны близоруких прави¬тельств и такого гнева со стороны не менее близоруких либералов...» . В этом положении видели оправдание дес¬потизма и произвола, философское освящение существо¬вавших в тогдашней Пруссии отношений, норм и инсти¬тутов, раболепие перед власть имущими и прочие «грехи», связанные с апологией сложившегося порядка с прису-щими ему недостатками.
Отвергая подобные оценки и интерпретации, Ф. Энгельс писал: «Таким образом, это гегелевское положение благо¬даря самой гегелевской диалектике превращается в свою противоположность: все действительное в области челове¬ческой истории становится со временем неразумным, оно, следовательно, неразумно уже по самой своей природе, заранее обременено неразумностью; а все, что есть в чело¬веческих головах разумного, предназначено к тому, чтобы стать действительным, как бы ни противоречило оно су¬ществующей кажущейся действительности. По всем пра¬вилам гегелевского метода мышления тезис о разумности
[13]
всего действительного превращается в другой тезис: до¬стойно гибели все то, что существует» .
Известно, что «действительность», согласно Гегелю,— это не просто «существование», а такое существование, ко¬торое обладает свойством необходимости (и, следовательно, также и разумности), что действительность — это единство сущности и существования. В очередном издании своей «Энциклопедии философских наук», появившемся после публикации «Философии права», Гегель счел необходи-мым специально остановиться на вызвавшем большие споры положении о разумности действительности и под¬черкнуть различие между действительностью и существо¬ванием. Он, в частности, писал: «Когда я говорил о дейст¬вительности, то в обязанность критиков входило подумать, в каком смысле я употребляю это выражение, так как в подробно написанной «Логике» я рассматриваю также и действительность и отличаю ее не только от случайного, которое ведь тоже обладает существованием, но также и от наличного бытия, существования и других определе¬ний» .
Большой интерес представляют записи и свидетельства по данному вопросу слушателей гегелевских лекций по философии права. Г. Гейне, бывший в молодые годы сту¬дентом Гегеля и слушавший его лекции по философии права, сообщает, что в связи с как-то высказанным им Гегелю недовольством по поводу слов о том, что «все, что есть, разумно», философ улыбнулся и заметил, что это могло бы звучать и так: «Все, что разумно, должно быть» . Раньше полагали, что у Гейне речь идет скорее о его соб¬ственной революционной интерпретации гегелевского по¬ложения, нежели о реально имевшем место случае и факте. Однако новые публикации подтвердили достоверность информации Гейне : в ряде лекционных записей знамени¬тое положение Гегеля выражено прямо «по Гейне» или близко к той интерпретации, которую давал Ф. Энгельс .
[14]
Интересная формулировка встречается в лекционных записях, относящихся к 1819/20 учебному году: «Что действительно, то разумно. Но не все, что существует действительно...»  
Эти и некоторые другие положения, содержащиеся в гегелевских лекциях, но не попавшие в текст «Филосо¬фии права», свидетельствуют о том, что Гегель затрагивал и некоторые революционно-критические аспекты диалек¬тики и в кругу своих студентов формулировал порой довольно радикальные положения и выводы .
*   *   *
Своеобразие философии права Гегеля наряду с прин¬ципиальными особенностями его диалектического метода во многом обусловлено и той спецификой, которая при¬суща его концепции и правопонимания.
Право, по Гегелю, состоит в том, что наличное бытие вообще есть наличное бытие свободной воли. Диалектика этой воли совпадает с философским конструированием системы права как царства реализованной свободы. Сво¬бода, по Гегелю, составляет субстанцию и основное опре¬деление воли. В том, что свободно, и есть наличие воли, так как мышление и воля в гегелевской философий отли¬чаются друг от друга не как две различные способности, а лишь как два способа — теоретический и практиче¬ский — одной и той же способности мышления.
Понятие «право» употребляется в гегелевской фило¬софии права в следующих основных значениях: I) право как свобода (идея права), II) право как определенная ступень и форма свободы (особое право), III) право как закон (позитивное право).
I. На ступени объективного духа, где все развитие определяется идеей свободы, «свобода» и «право» выра-
[15]
жают единый смысл; в этом отношении гегелевская фило¬софия права могла бы называться «философией свободы». Отношения «свободы» и «права» опосредуются через диа¬лектику свободной воли.
II. Система права как царство реализованной свободы представляет собой иерархию особых прав (от абстрактных форм до конкретных). Каждая ступень самоуглубления идей свободы и, следовательно, конкретизации понятия права есть определенное наличное бытие свободы (свобод¬ной воли), а значит, и особое право. Подобная характе¬ристика относится к абстрактному праву, морали, семье, обществу и государству. Эти «особые права» даны истори¬чески и хронологически одновременно (в рамках одной формации объективного духа), они ограничены, соподчи¬нены и могут вступать во взаимные коллизии. Последую¬щее «особое право», диалектически «снимающее» преды¬дущее, более абстрактное «особое право», представляет его основание и истину. Более конкретное «особое право» пер¬вичнее и сильнее более абстрактного.
На вершине иерархии «особых прав» стоит право госу¬дарства, над которым возвышается лишь право мирового духа. Поскольку в реальной действительности «особые права» всех ступеней (личности, ее совести, преступника, семьи, общества, государства) даны одновременно и, следо-вательно, в актуальной или потенциальной коллизии, по¬стольку, по гегелевской схеме, окончательно истинно лишь право вышестоящей ступени.
III. Право как закон (позитивное право) является одним из «особых прав». Гегель пишет: «То, что есть право в себе, положено в его объективном наличном бытии, т. е. определено для сознания мыслью и известно как то, что есть и признано правом, как закон', посредством этого опре¬деления право есть вообще позитивное право» .
Превращение права в себе в закон путем законода¬тельства придает праву форму всеобщности и подлинной определенности. Предметом законодательства могут быть лишь внешние стороны человеческих отношений, но не их внутренняя сфера.
Различая право и закон, Гегель в то же время стре¬мится в своей конструкции исключить их противопостав¬ление. Как крупное недоразумение расценивает он превра¬щение различия между естественным или философским
[16]
правом и позитивным правом в противоположность и про¬тиворечие между ними .
Гегель признает, что содержание права может быть искажено в процессе законодательства, поэтому не все данное в форме закона есть право. Однако в гегелевской филосо¬фии права речь идет не о противопоставлении права и за¬кона, а лишь о внутреннем различении определений одного и того же понятия права на разных ступенях его конкрети¬зации. «То обстоятельство, что насилие и тирания могут быть элементом позитивного права,— подчеркивает он,— является для него чем-то случайным и не затрагивает его природу» . По своему определению позитивное право как ступень самого понятия права разумно. Закон (по понятию) — это конкретная форма выражения права. От¬стаивая такой правовой закон (законы права), Гегель вместе с тем отвергает противоправный закон, антиправо¬вое законодательство, т. е. позитивное право, не соответст¬вующее понятию права вообще.
Специфика философии права Гегеля проявляет себя не в развертывании признаваемого им принципа различе¬ния права и закона в некую независимо от позитивного права действующую и ему критически противостоящую систему естественного права . Напротив, Гегель стре¬мится доказать неистинность и недействительность такой трактовки различения права и закона.
Поскольку предметом гегелевского философского рас¬смотрения является лишь идеальное, постольку право и закон как развитые формообразования объективного духа едины по своей идеальной природе. Имея дело в философии права лишь с этой идеальной плоскостью развитого (т. е. соответствующего их понятию) права и закона, Гегель в принципе оставляет вне границ философского анализа все остальные случаи и ситуации соотношения права и за-кона как еще не достигшего идеи свободы. Иначе говоря, вне гегелевской философии права остаются центральная
[17]
тема, излюбленные мотивы и основной пафос прежних естественноправовых доктрин.
Признавая заслугу Монтескье в выделении историчес¬кого элемента в положительном праве, Гегель вслед за ним утверждает, что в законах отражаются национальный ха¬рактер данного народа, ступень его исторического разви¬тия, естественные условия его жизни. Но Гегель вместе с тем отмечает, что чисто историческое исследование и сравнительно-историческое познание отличаются от фи¬лософского способа рассмотрения, находятся вне его. Те или иные обстоятельства исторического развития права и государства не относятся непосредственно к их сущ-ности. Исторический материал, не будучи сам по себе философски-разумным, приобретает в гегелевской концеп¬ции философское значение лишь тогда, когда он раскры¬вается как момент развития философского понятия.
С этих позиций Гегель резко критикует взгляды теоре¬тиков исторической школы права и защитника реставра¬торских идей К. фон Галлера, отмечая отсутствие у них точки зрения разума.
В гегелевском учении тремя главными формообразо¬ваниями свободной воли и соответственно тремя основ¬ными уровнями развития понятия права являются: абст¬рактное право, мораль и нравственность. Учение об абст¬рактном праве включает в себя проблематику собствен¬ности, договора и неправды; учение о морали — умысел и вину, намерение и благо, добро и совесть; учение о нравст¬венности — семью, гражданское общество и государство.
Абстрактное право представляет собой первую ступень в движении понятия права от абстрактного к конкретному. Это — право абстрактно свободной личности. Абстрактное право имеет тот смысл, что вообще в основе права лежит свобода отдельного человека (лица, личности). Личность, по Гегелю, подразумевает вообще правоспособность. Абстрактное право представляет собой абстракцию и голую возможность всех последующих более конкретных опреде¬лений права и свободы. На этой стадии позитивный закон еще не обнаружил себя, его эквивалентом является фор¬мальная правовая заповедь: «...будь лицом и уважай других в качестве лиц» .
Свою реализацию свобода личности, прежде всего, на¬ходит, по Гегелю, в праве частной собственности. Гегель обосновывает формальное, правовое равенство людей: люди
[18]
равны именно как свободные личности, равны в их одина¬ковом праве на частную собственность, но не в размере владения собственностью. С этих позиций он критикует как проект идеального государства Платона, так и различ¬ного рода иные требования обобществления имущества и установления фактического равенства. Свое понимание свободы и права Гегель направляет также против рабства и крепостничества. Отчуждение личной свободы, правоспо¬собности, моральности, религиозности несправедливо и подлежит преодолению. «В природе вещей,— отмечает Ге¬гель, — заключается, что раб имеет абсолютное право осво¬бодиться...» 
Необходимым моментом в осуществлении разума яв-ляется, по Гегелю, договор, в котором друг другу противо¬стоят самостоятельные лица — владельцы частной собст¬венности. Предметом договора может быть лишь некоторая единичная внешняя вещь, которая только и может быть произвольно отчуждена ее собственником. Поэтому Гегель отвергает взгляд Канта на брак как на договор, а также различные версии договорной теории государства. Договор исходит из произвола отдельных лиц. Всеобщее же, пред¬ставленное в нравственности и государстве, не есть ре¬зультат произвола объединенных в государство лиц. «При¬внесение договорного отношения, так же как и отношений частной собственности, вообще, в государственное отноше¬ние привело к величайшей путанице в государственном праве и действительности» .
Следующим моментом учения об абстрактном праве являются гегелевские суждения о неправде (простодушная неправда, обман, принуждение и преступление).
Преступление — это сознательное нарушение права как права, и наказание, поэтому является, по Гегелю, не только средством восстановления нарушенного права, но и правом самого преступника, заложенным уже в его деянии — поступке свободной личности. Снятие преступления через наказание приводит, по гегелевской схеме конкретизации понятия права, к морали . На этой ступени, когда лич¬ность абстрактного права становится субъектом свободной воли, впервые приобретают значение мотивы и цели по¬ступков субъекта. Требование субъективной свободы со-
[19]
стоит в том, чтобы о человеке судили по его самоопреде¬лению. Лишь в поступке субъективная воля достигает объективности и, следовательно, сферы действия закона; сама же по себе моральная воля ненаказуема.
Абстрактное право и мораль являются двумя односто¬ронними моментами, которые приобретают свою действи¬тельность и конкретность в нравственности, когда понятие свободы объективируется в наличном мире в виде семьи , гражданского общества и государства.
Гегель различает гражданское общество и политическое государство. «Гражданское общество,— пишет Гегель,— создано, впрочем, лишь в современном мире, который всем определениям идеи предоставляет их право» . Граждан¬ское общество — сфера реализации особенных, частных целей и интересов отдельной личности. С точки зрения развития понятия права это необходимый этап, так как здесь демонстрируются взаимосвязь и взаимообусловлен¬ность особенного и всеобщего. Развитость идеи предпола¬гает, по Гегелю, достижение такого единства, в рамках ко¬торого противоположности разума, в частности моменты особенности и всеобщности, свобода частного лица и це¬лого, признаны и развернуты в их мощи. Этого не было ни в античных государствах, ни в платоновском идеальном государстве, где самостоятельное развитие особенности (свобода отдельного лица) воспринималось как порча нравов и предвестник гибели нравственного целого— государства, ни при феодализме.
На ступени гражданского общества, по схеме Гегеля, еще не достигнута подлинная свобода, так как стихия столк¬новений частных интересов ограничивается необходимой властью всеобщего не разумно, а внешним и случайным образом. Гегель изображает гражданское общество как раз¬дираемое противоречивыми интересами антагонистическое общество, как войну всех против всех. Тремя основными моментами гражданского общества, по Гегелю, являются: система потребностей, отправление правосудия, полиция и корпорация. В структуре гражданского общества Гегель выделяет три сословия: 1) субстанциальное (землевла¬дельцы — дворяне и крестьяне); 2) промышленное (фаб¬риканты, торговцы, ремесленники); 3) всеобщее (чинов¬ники) . Освещая социально-экономическую проблематику,
[20]
Гегель признает, что даже при чрезмерном богатстве гражданское общество не в состоянии бороться с чрезмер¬ной бедностью и возникновением черни, под которой он имеет в виду пауперизированную часть населения, и, исходя лишь из своих внутренних возможностей, решить проблему бедности. Диалектика внутренних противоречий заставляет общество выйти за свои границы в поисках новых возможностей в международной торговле и в колони¬зации. К современным формам колонизации, приводящим к закабалению отсталых стран и народов, Гегель в прин¬ципе относится отрицательно. «Освобождение колоний,— подчеркивает он,— оказывается величайшим благом для метрополии, подобно тому, как освобождение рабов было величайшим благом для их господина» .
В разделе о гражданском обществе Гегель освещает также вопросы закона (положительного права), правосу¬дия и деятельности полиции, хотя эта тематика в соот¬ветствии с принципом конкретизации понятия права должна была бы рассматриваться в той части «Философии права», где речь идет о государстве. Обоснование Гегелем такого изменения в структуре изложения приобретает со¬циально-политическое звучание. Гегель исходит из того, что в сфере гражданского общества имеет место реальное функционирование собственности, сила которой должна найти свое подтверждение в защите собственности со стороны закона, суда и полиции. Эти институты призваны отстаивать всеобщие интересы данного строя.
Гегель обосновывает необходимость публичного огла¬шения законов, публичного судопроизводства и суда при¬сяжных. Критикуя концепцию вездесущего полицейского государства, он вместе с тем не указывает границы поли¬цейского вмешательства в частные дела. Высшие интересы гражданского общества, охраняемые законодательством, судом и полицией, ведут по логике развития понятия права за пределы этой сферы — в область государства.
Гражданское общество и государство, по гегелевской концепции, соотносятся как рассудок и разум: граждан¬ское общество — это «внешнее государство», «государство нужды и рассудка» , а подлинное государство — разумно. Поэтому в философско-логическом плане гражданское общество расценивается Гегелем как момент государства, как то, что «снимается» в государстве.
[21]
Развитие гражданского общества уже предполагает, по Гегелю, наличие государства как его основания. «Поэтому в действительности,— подчеркивает он,— государство есть вообще первое, внутри которого семья развивается в граж¬данское общество, и сама идея государства распадается на эти два момента...» . В государстве, наконец, достигается тождество особенного и всеобщего, нравственность дости¬гает своей объективности и действительности как органи¬ческая целостность.
Гражданское общество в трактовке Гегеля — это опо¬средствованная трудом система потребностей, покоящаяся на господстве частной собственности и всеобщем формаль¬ном равенстве людей. Формирование такого общества, ко¬торого не было в античности и в средневековье, связано с утверждением буржуазного строя. Гегель подметил этот существенный факт новейшего социально-экономического развития и применил его к проблемам государства, права, политики. Весьма содержательно Гегель анализи¬рует роль труда в системе потребностей, социально-эко-номические противоречия, поляризацию богатства и ни¬щеты, частнособственнический характер общества, роль законодательства, суда и публичной власти в защите частной собственности и т. д. К теоретическим заслугам Гегеля относится также четкая принципиальная поста¬новка вопроса именно о взаимосвязи социально-экономи¬ческой и политической сфер гражданского общества и го¬сударства, о необходимом, закономерном, диалектическом характере этих связей и соотношений.
Государство реализует, по Гегелю, идею разума, свобо¬ды и права, поскольку идея и есть осуществленность поня¬тия в формах внешнего, наличного бытия. «...Государство,— пишет Гегель,— это шествие Бога в мире; его основанием служит власть разума, осуществляющего себя как волю» . Хотя Гегель и признает возможность плохого, дурного государства, которое лишь существует, но не действи¬тельно, не обладает внутренней необходимостью и разум¬ностью, однако оно остается вне рамок его философии права, исходящей из идеи государства, т. е. действитель¬ного разумного государства.
Гегелевская идея государства, таким образом, представ¬ляет собой правовую действительность, в иерархической структуре которой государство, само будучи наиболее
[22]
конкретным правом, предстает как правовое государство. Свобода (в ее гегелевской трактовке) означает достигнутость такой ситуации правового государства.
Наличие идеи государства Гегель констатирует лишь при¬менительно к развитым европейским государствам совре¬менной ему исторической эпохи, в которых реализована христианская идея свободы (предпочтительно — в ее про¬тестантской форме), достигнуты личная независимость и равенство всех перед законом, учреждены представи¬тельство и конституционное правление. В социально-поли¬тическом отношении под гегелевской идеей государства подразумевается конституционно оформленное государ-ство. Гегелевские представления о таком государстве в кон¬кретно-историческом плане отражают ряд существенных характеристик буржуазной государственности в Англии и Франции. В тогдашней Германии (и, в частности, в Пруссии) были полуфеодальные-полубуржуазные об¬щественные и государственно-правовые порядки, причем Гегель сам неоднократно подчеркивал, что преодоление феодальных институтов и отношений в Германии проте-кало под французским влиянием (всемирно-историческое значение французской буржуазной революции, прогрес¬сивные, антифеодальные мероприятия Наполеона в Гер¬мании) . По существу Прусское государство того времени находилось ниже уровня обоснованной Гегелем идеи го¬сударства, и в суждениях Гегеля по этой теме — весьма щекотливой и деликатной для профессора Прусского королевского университета,— в признании данного факта отчетливо проявляется его надежда на постепенное прогрес-сивное преобразование существовавших порядков в бур¬жуазном направлении. Применительно к Пруссии, да и к другим тогдашним немецким государствам гегелевская идея государства была идеей скорее в кантовском, чем в гегелевском, смысле — долженствованием, а не действи¬тельностью .
В своей концепции государства Гегель синтезирует платоновско-аристотелевскую мысль о государстве как суб¬станциальном и целостном нравственном организме (пер¬вичность полиса перед индивидом) с опытом христианства, Реформации, французской революции, в особенности с ее признанием индивидуальных прав и свобод, равен-
[23]
ства всех перед законом. Государство как нравственное це¬лое в трактовке Гегеля — не агрегат атомизированных ин¬дивидов с их обособленными правами, не мертвый меха¬низм, а живой организм. Поэтому у Гегеля речь идет не о свободе, с одной стороны, индивида, гражданина, а с дру¬гой — государства, не о противостоянии их автономных и независимых прав и свобод, а об органически целостной свободе — свободе государственно организованного народа (нации), включающей в себя свободу отдельных индивидов и сфер народной жизни.
В гегелевском разумном государстве диалектически иерархизированная система прав и свобод индивидов, их объединений, общества, государства и его органов функ¬ционирует как органический процесс: диалектическому «снятию» абстрактного в конкретном соответствует соподчиненность отдельного органа организму в целом, а мо¬менту «удержания» — функциональная роль такого ор¬гана в контексте всего организма. В то же время все отно¬шения в гегелевской концепции правового государства-организма опосредованы правом, носят правовой характер.
Различные трактовки государства в гегелевской фило¬софии права: государство как идея свободы, как конкрет¬ное и высшее право, как правовое образование, как единый организм, как конституционная монархия, как «полити¬ческое государство» — являются взаимосвязанными аспек¬тами единой идеи государства,
В философии права Гегеля античная мысль о полисном правлении (о полисе-государстве как высшей и совершен¬ной форме общения) синтезируется с доктриной «господ¬ства права»; результатом этого синтеза и является гегелев¬ская концепция правового государства. Поскольку у Гегеля само государство есть правовое образование (конкретное право), а различные права и свободы действительны лишь на базе и в рамках государства, гегелевская концепция права и государства представляет собой специфический этатистский вариант буржуазной доктрины «господства права». Подобно тому как у Платона и Аристотеля только полисная форма общности обеспечивает справедливость и право (право как норма политической справедливости), так и у Гегеля свобода, право, справедливость действи¬тельны лишь в государстве, соответствующем идее госу¬дарства .
[24]
Гегелевская этатистская версия правового государства существенно отличается как от концепций демократизма (суверенитет народа) и либерализма (индивидуализм, не¬зависимость или даже приоритет прав и свобод личности в соотношении с правами государства), так и от различных архаических и новейших деспотических форм правления, в которых господствуют произвол и насилие, а не консти¬туция, право и закон.
Согласно Гегелю, античное представление о государстве у Платона, Аристотеля субстанциально, но лишено момен¬та субъективности воли и индивидуальной свободы, в воз¬зрениях же Руссо, напротив, отсутствует субстанциальный взгляд на государство. Гегелевский синтез субъективной и объективной воли, субстанциального и индивидуального исходит из того, что государство как субстанциальное нравственное целое, первичное по отношению к своим со¬ставным моментам, и есть разумная в себе и для себя всеобщая воля. Однако этот синтез в целом осуществлен в гегелевской концепции путем подчинения государству других субъектов социальной и политической жизни.
Идея государства, по Гегелю, проявляется трояко:
1) как непосредственная действительность в виде инди¬видуального государства (речь тут идет о государственном строе, внутреннем государственном праве); 2) в отноше¬ниях между государствами как внешнее государственное право и 3) во всемирной истории.
Государство как действительность конкретной свободы есть индивидуальное государство. В своем развитом и разумном виде такое государство представляет собой, со¬гласно гегелевской трактовке, основанную на разделении властей конституционную монархию.
Тремя различными властями, на которые подразде-ляется политическое государство, как полагает философ, являются: законодательная власть, правительственная власть и власть государя.
В Новое время начало теоретической разработки проблемы разделения властей восходит к Локку и Мон-тескье. Гегель, в целом соглашаясь с идеей своих предшест¬венников, считает надлежащее разделение властей в госу¬дарстве гарантией публичной свободы. Вместе с тем он расходится с ними в понимании характера и назначения такого разделения властей, их состава. Гегель считает точку зрения самостоятельности властей и их взаимного ограничения ложной, поскольку при таком подходе предпо¬лагается враждебность каждой из властей к другим, их
[25]
взаимные опасения и противодействия. Он выступает за такое органическое единство различных властей, при кото¬ром все власти исходят из мощи целого и являются его «текучими членами». В господстве целого, в зависимости и подчиненности различных властей государственному единству и состоит, по Гегелю, существо внутреннего суве¬ренитета государства.
Гегель критикует демократическую идею народного суверенитета и обосновывает суверенитет наследственного конституционного монарха. Поясняя характер компетен¬ции монарха, он отмечает, что в благоустроенной консти¬туционной монархии объективная сторона государствен¬ного дела определяется законами, а монарху остается лишь присоединить к этому свое субъективное «я хочу» .
Правительственная власть, куда Гегель относит и власть судебную, определяется им как власть, которая под¬водит особенные сферы и отдельные случаи под всеобщее. Задача правительственной власти — выполнение решений монарха, поддержание существующих законов и учрежде¬ний. Члены правительства и государственная чиновничья бюрократия характеризуются Гегелем как главная состав¬ная часть среднего сословия, в которой сосредоточены государственное сознание и образованность. Восхваляя чиновничество, Гегель считает его главной опорой госу¬дарства «в отношении законности и интеллигентности» .
Законодательная власть, по характеристике Гегеля,— это власть определять и устанавливать всеобщее. Две палаты составляют законодательное собрание. Палата пэ¬ров формируется по принципу наследственности и состоит из владельцев майоратного имения. Палата же депутатов образуется из остальной части гражданского общества, причем депутаты выделяются по корпорациям, общинам, товариществам и т. п., а не путем индивидуального голосо¬вания.
Гегель отстаивает принцип публичности прений в па¬латах сословного собрания, свободу печати и публичных сообщений.
Применительно к конкретно-историческому аспекту ге¬гелевского учения следует отметить, что в условиях полу¬феодальной Германии философ при всей умеренности и компромиссности его воззрений занимал исторически прог¬рессивные позиции, обосновывал необходимость буржуаз-
[26]
ных преобразований, был сторонником конституционной монархии и законности прав и свобод личности, частной собственности и свободы договоров, суда присяжных.
Высший момент идеи государства, по Гегелю, пред¬ставляет собой идеальность суверенитета. Государства относятся друг к другу как самостоятельные, свободные и независимые индивидуальности. Субстанция государст¬ва, его суверенитет выступают как абсолютная власть идеального целого над всем единичным, особенным и ко¬нечным, над жизнью, собственностью и правами отдельных лиц и их объединений. В вопросе о суверенитете речь идет, о действительности государства как свободного и нравст¬венного целого. В этом, по мнению Гегеля, состоит «нравст¬венный момент войны», которую «не следует рассматри¬вать как абсолютное зло и чисто внешнюю случай-ность...» . Гегель предупреждает, что развиваемые им взгляды на необходимость: и нравственный момент войны представляют собой лишь философскую идею, тогда как действительные войны нуждаются в более конкретном рас¬смотрении. Обнаруживаемая и спасаемая благодаря войне идеальность целого есть та же самая идеальность, согласно которой внутренние государственные власти, не будучи самостоятельными, являются лишь органическими момен¬тами государственного целого: и в том и в другом случаях речь идет о суверенитете государства (внешнем и внут¬реннем).
Гарантией независимости государства, по Гегелю, яв¬ляются его вооруженные силы, развитое состояние которых представляет собой постоянную армию. Сферу межгосу¬дарственных отношений Гегель трактует как область про¬явления внешнего государственного права. Международ¬ное право — это, по Гегелю, не действительное право, каковым является внутреннее государственное право (по¬ложительное право, законодательство), а лишь долженст¬вование. Какова же будет действительность этого должен¬ствования, зависит от суверенных воль различных госу¬дарств, над которыми нет высшего права и судьи в обычном смысле этих понятий. Полагая, что государства находятся в отношении друг друга в естественном состоянии, Гегель вместе с тем не отрицает сам принцип международного права и, следовательно, саму возможность правовых, дого¬ворных отношений между государствами. Государства должны признавать друг друга в качестве суверенных и
[27]
независимых, не вмешиваться во внутренние дела другого, взаимно уважать самостоятельность и т. п. «Принцип меж¬дународного права как всеобщего, которое в себе и для себя, должно быть значимым в отношениях между государст¬вами, состоит, в отличие от особенного содержания пози¬тивных договоров, в том, что договоры, на которых осно¬ваны обязательства государств по отношению друг к другу, должны выполняться» .
Спор между государствами, если их суверенные воли не приходят к согласию, подчеркивает Гегель, может быть решен лишь войной. С этих позиций Гегель критикует кантовскую идею вечного мира, поддерживаемого союзом государств. Вместе с тем философ признает, что даже в войне как состоянии бесправия и насилия продолжают действовать такие принципы, как взаимное признание го¬сударств, преходящий характер воины и возможность мира. «...Война вообще,— писал Гегель,— ведется не про¬тив внутренних институтов и мирной семейной и частной жизни, не против частных лиц» . Он считает, что новей¬шие войны ведутся более человечно, чем в прежние вре¬мена.
В столкновении различных суверенных воль и через диа¬лектику их соотношения выступает, по Гегелю, всеобщий мировой дух, который обладает наивысшим правом по от¬ношению к отдельным государствам (духам отдельных народов) и судит их. Вслед за Шиллером Гегель харак¬теризует всемирную историю как всемирный суд.
Всемирная история как прогресс в сознании свободы представляет собой по существу историю суверенных госу¬дарств (нравственных субстанций), историю прогресса в государственных формированиях. В соответствии с этим всемирная история распадается, по Гегелю, на четыре всемирно-исторических мира: восточный, греческий, рим¬ский и германский. Им соответствуют следующие формы государств: восточная теократия, античная демократия и аристократия, современная конституционная монархия. «Восток знал и знает только, что один свободен, греческий и римский мир знает, что некоторые свободны, германский мир знает, что все свободны» .
Носителем мирового духа является господствующий на данной ступени истории народ, который получает единст-
[28]
венную возможность составить эпоху всемирной истории. Все Новое время, начавшееся Реформацией, Гегель считает эпохой германской нации, под которой он имеет в виду не только немцев, но скорее вообще народы Северо-Запад¬ной Европы. Славянские народы, в том числе и народы России, а также народы Соединенных Штатов Северной Америки, по оценке Гегеля, еще не успели обнаружить себя во всемирной истории. В своих взглядах на всемирную историю и место различных государств в прогрессе свободы Гегель, конечно, возвеличивал германские народы и в угоду своей схеме преувеличивал, в частности, степень буржуаз¬ной развитости Пруссии и других немецких государств. Однако ни в его «Философии права», ни в «Философии истории» не утверждается, будто современная ему Пруссия является вполне развитым, а тем более завершающим этапом всемирной истории .
Известная некритичность и приукрашивание существо¬вавших реалий диктовались уже общеметодологическими установками гегелевского объективного идеализма: конституирование целостной философской системы, исходя¬щей из принципа тождества мышления и бытия, дейст¬вительного и разумного, неизбежно вынуждало преувели¬чивать степень совершенства и разумности современной философу немецкой действительности. Гегелевская кон¬цепция «разумного государства» в виде конституционной монархии была философским обоснованием политико-пра¬вовой программы исторически прогрессивных преобразо¬ваний в тогдашней полуфеодальной Германии. «Нако¬нец,— писал Ф. Энгельс,— и немецкая философия, этот наиболее сложный, но в то же время и надежнейший показатель развития немецкой мысли, встала на сторону буржуазии, когда Гегель в своей «Философии права» объявил конституционную монархию высшей и совершен-нейшей формой правления. Иными словами, он возвестил о близком пришествии отечественной буржуазии к власти» . Это же имел в виду и К. Маркс, когда характе¬ризовал гегелевскую философию права как «немецкий мысленный образ современного государства...» .
В конкретно-историческом плане политически прогрес¬сивный характер гегелевского учения при всей его умерен-
[29]
нести и компромиссности не подлежит сомнению. Поэтому очевидна несостоятельность имевшей ранее хождение оценки философии Гегеля (в том числе и его философии права) в качестве «аристократической реакции», по су¬ществу зачислявшей ее в разряд феодальных доктрин.
Сконструированное Гегелем разумное государство, яв¬ляющееся в конкретно-историческом плане буржуазной конституционной монархией, в философско-правовом пла¬не представляет собой право в его системно-развитой целостности, т. е. правовое государство. С точки зрения всемирно-исторического прогресса в сознании свободы та¬кое государство трактуется Гегелем как наиболее полная и адекватная объективация свободы в государственно-пра¬вовых формах наличного бытия. Таким образом, Гегель восхваляет государство как идею (т. е. действительность) права, как правовое государство, как такую организацию свободы, в которой механизм насилия и аппарат полити¬ческого господства опосредованы и обузданы правом, вве¬дены в правовое русло, функционируют лишь в государст¬венно-правовых формах. В этом его радикальное отличие как от обычных этатистов, возвышающих государство над правом, отвергающих всякое правовое ограничение госу¬дарственной власти и саму идею правового государства, так и от тоталитаристов всякого толка, которые видят в органи¬зованном государстве и правопорядке лишь препятствие для политического механизма насилия и террора.
В связи с распространенными в западной литературе оценками гегелевской позиции как тоталитарной следует отметить, что обоснованный философом своеобразный пра¬вовой этатизм является противоположностью ошибочно и тенденциозно приписываемому ему тоталитаризму . В гегелевском этатизме правомерно видеть не идеологи¬ческую подготовку тоталитаризма, а авторитетное фило-софское предупреждение о его опасностях. Ведь тотали¬таризм XX в., рассмотренный с позиций гегелевской фило¬софии государства и права,— это антиправовая и антиго¬сударственная форма организации политической власти,
[30]
модернизированный деспотизм. Осмысление гегелевской концепции государства в контексте опыта и знаний XX в. о тоталитаризме позволяет понять взаимоисключающую противоположность государственности и тоталитаризма. В этом смысле можно уверенно сказать: этатизм против тоталитаризма . Такая позиция не отрицает недостатки гегелевского этатизма: возвышение государства над инди¬видами и обществом в целом, отрицание либеральной кон¬цепции автономии личности. Однако с точки зрения идей правовой государственности существенно отметить то, что принцип суверенности государства, признаваемый гегелев¬ским и иным этатизмом, является по существу одновре¬менно и правовым требованием, необходимым условием для любой концепции и практики существования права и правового государства. Тоталитаризм же во всех его вариантах и проявлениях — это как раз отрицание данного принципа суверенности государства, подмена государст¬венных форм и необходимо связанных с ними правовых норм, процедур иными, экстраординарными, опирающи¬мися на прямое насилие или угрозу его применения властными структурами, институтами, нормами. Свою неполноценность тоталитаризм как узурпация, подмена и извращение суверенной государственной власти компенсаторно прикрывает выхолощенными, по преимуществу вер¬бальными конструкциями и формами, имитирующими государственно-правовой порядок. Но эта внешняя государ¬ственно-правовая атрибутика (все эти традиционные госу¬дарственные названия властно-приказных учреждений юридические наименования произвольных принудитель¬ных актов) не меняет сути дела — принципиальной несов¬местимости тоталитаризма с началами права, с идеей и практикой государственного суверенитета, а тем самым и с этатизмом. И именно тоталитаризм, а не этатизм, как нередко ошибочно считают, является радикальным отри¬цанием прав и свобод личности, независимости и само¬стоятельности гражданского общества, которое в условиях тоталитаризма полностью политизируется и идеологизи¬руется, лишается самостоятельности, разрушается и «по¬глощается» тоталитарной системой.
Согласно гегелевской диалектике понятия права, дви¬жению от абстрактных форм права к конкретному праву государственного целого, находящему свое идеальное вы-
[31]
ражение в суверенитете, насилие и произвол представляют собой рецидив исторически и логически преодоленной несвободы и бесправия, неразумное и неправомерное про¬явление тех или иных моментов органической нравствен¬ной целостности.
Философско-правовое учение Гегеля оказало огромное влияние на последующую историю политико-правовой мысли. Гегелевская философия, как подчеркивали осново¬положники марксизма, давала довольно широкий простор для обоснования как консервативных, так и критических, оппозиционных воззрений. Это было наглядно продемонст¬рировано в последующей истории гегельянства и трактовок гегелевской философии права с различных идейно-теорети¬ческих позиций .
*   *   *
Выдающаяся роль, которую сыграла «Философия пра¬ва» (вместе со всей гегелевской философией) в процессе формирования и эволюции взглядов К. Маркса и Ф. Эн¬гельса в начале их творческого пути, а также в процессе становления и развития марксизма, содержательное бо¬гатство этого произведения обусловили интерес к нему советских исследователей на протяжении многих десяти¬летий.
В 20-е годы при освещении гегелевской тематики в со¬ветской печати главное внимание уделялось уяснению роли гегелевской философии как одного из теоретических источ-
[32]
ников марксизма, отношению Маркса, Энгельса и Ленина к учению Гегеля, Сопоставлению идеалистической и ма¬териалистической диалектики . Изучая Гегеля, исследо¬ватели касались также ряда вопросов идеологического, политико-правового характера, таких, например, как социально-классовые корни, идеологический характер и политическое содержание гегелевской философии, смысл идейно-теоретической борьбы между Представителями марксистского подхода к Гегелю и неогегельянцами.
В плане изучения и анализа политико-правовых про¬изведений Гегеля, и прежде всего его «Философии права», большое значение имело то обстоятельство, что уже в 20-е годы ряд исследователей обращают внимание не только на негативные моменты философии права Гегеля, но и на исторически прогрессивные аспекты гегелевского учения об обществе, государстве и праве, на роль и значение геге¬левской диалектики общественно-политической жизни в процессе генезиса историко-материалистического подхода к данной проблематике.
Следует при этом иметь в виду, что многие исследова¬тели (и не только в 20-е, но также и в 30—40-е годы), положительно оценивая некоторые моменты гегелевского диалектического метода, его «рациональное зерно» и резко критикуя его систему, в тех редких случаях, когда они обра¬щались к «Философии права» или вообще к политической и правовой теории Гегеля, трактовали их преимущественно как лишенное диалектичности концентрированное выра¬жение негативных черт гегелевской системы.
При таком механистическом разделении и противопо¬ставлении метода и системы политико-правовое учение Гегеля автоматически оказывалось частью «реакционной» системы, противостоящей «прогрессивному» методу. Оче¬видно, что лишь после преодоления таких односторонних и механистических представлений о соотношении метода и системы в философии Гегеля можно было верно оценить характер и содержание его философии права, уяснить свое-образие гегелевской диалектики социально-политических явлений, познать специфику диалектики в «Философии права» по сравнению с диалектикой в «Науке логи¬ки» и т. п.
[33]
Первые шаги в этом направлении были сделаны уже в 20-е годы. Так, А. М. Деборин, отмечая, что Гегель поль¬зовался диалектическим методом не только при анализе общефилософских проблем, но и в своей социальной фило¬софии, писал: «...не только метод Гегеля, но и определен¬ные, необходимо связанные с методом результаты его исследования в области общественных наук не прошли бес¬следно для Маркса» . При этом Деборин имел в виду, в частности, высокую оценку Марксом гегелевской «Фило¬софии права», роль данного произведения в процессе фор¬мирования политико-правовых взглядов Маркса.
Другой исследователь тех лет, К. Милонов, критикуя нигилистическое отношение к учению Гегеля, наряду с «политической реакционностью» его подчеркивал, что Ге¬гель «учит диалектике общественной жизни... И именно марксисты должны показать, что Гегель, несмотря на весь свой идеализм, значительно ближе нам, чем любому оттенку политического, философского и всякого прочего мракобесия» . Милонов акцентировал вни¬мание, в частности, на том, что исследование проблем гегелевской диалектики общественной жизни существенно необходимо для глубокого изучения и понимания взглядов В. И. Ленина, в том числе на политику.
Интерес к гегелевскому политическому учению в его соотношении с марксистской теорией государства и права заметно оживился в связи с опубликованием в 1927 г, впервые на языке оригинала рукописи К. Маркса «К кри¬тике гегелевской философии права» под редакцией и с пре¬дисловием Д. Б. Рязанова. Политико-правовые аспекты этой работы были обстоятельно освещены И. П. Разумов¬ским . В поле его внимания как проблемы оценки самой гегелевской философии права (ее диалектическая методо¬логия, буржуазный социально-классовый характер, черты
[34]
компромисса нового со старым в системе гегелевских по¬литических воззрений), так и обширная тема генезиса марксистского учения о государстве и праве (роль и место гегелевской философии права в процессе этого генезиса, сопоставление философских и политических взглядов мо¬лодого Маркса, Гегеля и Фейербаха).
Специально этой теме была посвящена и статья А. Ма¬карова . Раскрывая значение критики Марксом гегелев¬ской «Философии права» в качестве важного этапа форми¬рования диалектико-материалистического учения о госу¬дарстве и праве, Макаров писал, что это произведение Геге¬ля было закономерным итогом его теоретической деятель¬ности в качестве идеолога немецкой буржуазии и представ¬ляет собой вершину домарксовой социологии и буржуаз¬ной государственно-правовой теории.
Большая серия журнальных публикаций в начале 30-х годов была приурочена к 100-летию со дня смерти Гегеля . Положительные оценки революционных черт диалектического метода Гегеля сочетаются в этих статьях с резкой критикой его политической доктрины и государст¬венно-правовых взглядов. Подчеркивая буржуазный ха¬рактер гегелевского политического учения, их авторы (Ф. Горохов, В. Ральцевич) в то же время в других своих оценках этого учения упускали из виду, что философское обоснование и отстаивание Гегелем буржуазного учения о государстве и праве (при всей его половинчатости и компромиссности) в условиях современной философу полуфеодальной Германии было по существу исторически прогрессивным, а не реакционным явлением, отвечало требованиям буржуазного преобразования существовав¬ших общественно-политических порядков, отвергало, а не освящало феодальную государственность. Отсюда, в частности, ряд противоречивых суждений этих авторов о политическом характере гегелевского учения.
Специально анализу политико-правовых взглядов Геге¬ля была в это время посвящена статья Е. Б. Пашуканиса .
[35]
Расценивая гегелевскую государственно-правовую теорию в качестве вершины буржуазной политической мысли, он отмечает у Гегеля не только обожествление государства, но и глубокое учение о гражданском обществе, о буржуаз¬ных правах и свободах.
В своем анализе ряда историко-диалектических поло¬жений «Философии права» (в частности, § 185, где речь идет о внутренних противоречиях гражданского общества). Пашуканис отмечает «зачатки материалистического уче¬ния о государстве» у Гегеля, говорит о том, что «классовая теория государства уже стоит на пороге» . Эти характе¬ристики представляли собой конкретизацию применитель¬но к гегелевской философии права известного ленинского положения о наличии в философии Гегеля зачатков исто¬рического материализма.
Большое внимание в 20—30-е годы уделялось неоге¬гельянским интерпретациям учения Гегеля. Этой пробле¬матике была специально посвящена книга М. Аржанова . Критикуя воззрения ведущих неогегельянцев (И. Пленге, Г. Лассона, Ю. Биндера, Э. Гирша, Д. Джентиле и др.), М. Аржанов, кроме того, предпринял попытку проследить некоторые важные вехи становления и укрепления тради¬ций реакционных и милитаристских интерпретаций геге-левской философии права в литературе XIX и начала XX в. Следует вместе с тем отметить, что и в книге Аржанова, и в большинстве журнальных публикаций 20—40-х годов в ходе критики социально-политических идей неогегельян¬ства зачастую не проводится необходимая, принципиаль¬ная и последовательная дифференциация между положе¬ниями собственно гегелевской «Философии права» (о соот¬ношении силы и права, роли государства, войне и между¬народном праве, нациях и др.) и их неогегельянскими интерпретациями.
С более верных позиций оценка учения Гегеля в 30— 40-е годы была дана М. Каммари и В. Ф. Асмусом .
Большим событием в истории нашего гегелеведения стало издание в 1934 г. «Философии права» на русском
[36]
языке . В «Предисловии» Института философии Комакадемии «Философия права» характеризовалась как одно из важнейших сочинений Гегеля, изучение и исследование которого необходимо для лучшего понимания сильных и слабых сторон его по существу буржуазной политико-правовой доктрины, глубокого освещения генезиса мате¬риалистической диалектики, диалектико-материалистического учения об обществе, государстве и праве, аргументи¬рованной критики политической идеологии неогегельян¬ства.
В этом «Предисловии» содержалось и положение о том, что изучение «Философии права» будет способствовать «более глубокому пониманию философии марксизма, кото¬рая имеет одним из своих истоков гегелевскую философию, составной частью которой является «Философия права»» . Данное положение обосновывалось и в статьях Л. Германа.
С критикой такого подхода выступил М. Аржанов, по¬лагавший, что указанный тезис «затушевывает принци¬пиально различное отношение Маркса — Энгельса, марк¬сизма-ленинизма к методу и системе гегелевской фило¬софии», поскольку «в действительности Маркс воспринял диалектический метод Гегеля, материалистически его пере¬работав, преодолев и отвергнув гегелевскую систему, в ча-стности и в особенности его систему взглядов на право и государство» .
В подходе Аржанова, ставившем под сомнение наличие диалектики в «Философии права», рельефно отразился факт недостаточной разработанности в гегелеведении тех лет таких проблем, как соотношение метода и системы при¬менительно к политико-правовым произведениям Гегеля, их место и роль в его совокупном творчестве, их значение в процессе формирования философских и политических взглядов К. Маркса и Ф. Энгельса. Этим, в частности, обусловлены имевшие тогда место (и не только у М. Аржа¬нова) преувеличения «реакционности» «Философии права»,
[37]
суждения о том, что в «Философии права» «больше всего слабых, отрицательных сторон от системы» и что именно в ней нашли «свое наиболее яркое, резкое, сгущенное отра¬жение и воплощение консервативные, реакционные отри¬цательные стороны гегелевской философии» .
Следует отметить, что в статье Аржанова наряду с таки¬ми общими отрицательными оценками содержались указа¬ния и на прогрессивные моменты гегелевской философии права (постановка вопроса об объективной закономерности общественных явлений и их взаимосвязи, учение об аб¬страктном праве и гражданском обществе). В целом геге¬левская концепция государства расценивалась им в каче¬стве буржуазной — «не буржуазно-демократической, а буржуазно-юнкерской»; Гегель же характеризовался в ка¬честве философа прусского пути капиталистического пре¬образования Германии .
Более последовательно буржуазный смысл гегелевской философии права отстаивался в упомянутой статье М. Каммари, в которой подчеркивалась необходимость конкретно-исторического подхода к политическому учению Гегеля (учет социально-классовой, политической и идеологиче¬ской обстановки в тогдашней Германии, ее внутреннего и внешнего положения и т. п.). От распространенных в то время представлений о Гегеле как апологете войны, шовинисте выгодно отличается анализ гегелевских суждений о войне и нации (требование Гегелем «правовой основы» для применения силы, признание им принципов и норм международного права, выступление против антисемитиз¬ма), данный М. Каммари.
В самом начале 40-х годов Гегель характеризовался в качестве прогрессивного буржуазного идеолога, отвергав¬шего феодальный строй и философски обосновывавшего разумность буржуазного общества и государства . Однако вскоре в связи с критикой выпущенного в 1943 г. Инсти¬тутом философии АН СССР III тома «Истории философии» было, в частности, отмечено, что в III томе «не подвергну -
[38]
ты критике такие реакционные социально-политические идеи немецкой философии, как восхваление прусского мо¬нархического государства, возвеличение немцев как «из¬бранного» народа, пренебрежительное отношение к сла¬вянским народам, апологетика войны, оправдание коло¬ниальной, захватнической политики и т. д.». Отмечалось также, что «авторы III тома необоснованно приписывают Гегелю распространение диалектики на общественную жизнь» .
Но и в это время Гегель продолжает рассматриваться в качестве буржуазного идеолога. Несколько позже, в ходе обсуждения в 1947 г. работы Г. Ф. Александрова «История западноевропейской философии», вся классическая немец¬кая философия стала характеризоваться как «аристокра¬тическая реакция на французскую революцию и фран¬цузский материализм» .
По смыслу этого тезиса представители немецкой клас¬сической философии (Кант, Фихте, Шеллинг и Гегель) оказывались не буржуазными, а феодальными, дворянски¬ми идеологами. Ввиду фактической ошибочности такой оценки на дискуссии наряду с теми, кто прямо отстаивал тезис об «аристократической реакции», выступили фило¬софы М. Д. Каммари, Б. М. Кедров, Б. А. Чагин, Я. А. Мильнер, О. Л. Резников и др., которые предприняли попытку согласовать данный тезис с оценкой представителей клас¬сической немецкой философии как буржуазных, а не фео¬дально-дворянских идеологов.
Тезис об «аристократической реакции» имел широкое хождение в литературе конца 40-х и первой половины 50-х годов и отрицательно сказался на исследованиях исто¬рии философской и политической мысли вообще, гегелев¬ской «Философии права» в частности.
В 1947 г. вышла в свет работа А. А. Пионтковского «Уголовно-правовая теория Гегеля в связи с его учением о праве и государстве». Хотя это произведение, естествен¬но, не свободно от ряда распространенных в те годы одно¬сторонних и ошибочных положений (о гегелевском учении как «аристократической реакции», апологии войны и коло-ниальной политики, о политической реакционности и
[39]
контрреволюционной сущности воззрений Гегеля и т. п.), однако ценная сторона его состояла в содержательном анализе действительных проблем гегелевской философии права в их конкретно-исторической перспективе.
Во второй половине 50-х годов появляется ряд публика¬ций, в которых были подвергнуты критике имевшие место ранее ошибки и недостатки при освещении взглядов клас¬сиков немецкой философии, в том числе Гегеля .
Критика и преодоление ошибочной формулы об «ари¬стократической реакции», неверной по существу и вредной как общеобязательная установка, благотворно сказались на всем советском гегелеведении и позволили от абстракт¬ных оценок и характеристик, не опиравшихся на конкрет¬ный содержательный анализ учения Гегеля, перейти к соб¬ственно исследовательской работе в данной предметной области.
Для современных исследований характерны углублен¬ный интерес к методологическим проблемам философии Гегеля, тесная связь с актуальной тематикой современ¬ной философии и юриспруденции, с реальными социально-политическими и идеологическими явлениями современно¬сти. Заметный рост удельного веса проблематики полити¬ко-правового характера во всем современном мировом геге¬леведении стимулировал как развитие юридического гегелеведения, так и усиление внимания советских философов к политическим, правовым, этическим аспектам гегелев-ского учения .
[40]
В советской научной литературе в последние десяти¬летия ставились вопросы политической характеристики гегелевского учения, его формирования и развития, про¬водился анализ соотношения философии права Гегеля с марксистской теорией государства и права, исследовался ряд кардинальных в методологическом и идейно-по-литическом плане гегелевских концепций (личность и го¬сударство, общество и государство, диалектика права и по¬литики, конституционализм, разделение властей и право¬вое государство, воля и право, свобода — право — закон, мораль — нравственность — право, война и мир), а также освещалась специфика места и роли гегелевской фило¬софии в истории политических и правовых учений, прово¬дился критический разбор истории гегельянства и совре-менного состояния западного гегелеведения и т. д. 
Значительную роль в обогащении источниковой основы исследований философско-правовых воззрений Гегеля сыг¬рали перевод и издание на русском языке ряда политико-правовых работ Гегеля .
Некоторые совместные исследования и публикации, охватывающие проблематику философско-правового ха-рактера, были осуществлены гегелеведами СССР и ГДР .
Издание «Философии права» Гегеля, перевод и публи¬кация новых источников впервые на русском языке по геге-
[41]
левской философии государства и права не только будут содействовать углублению научных разработок политико-правовых аспектов творческого наследия великого немец¬кого мыслителя-диалектика, но и, несомненно, окажут бла¬готворное воздействие и на современные исследования в области философии права, теории государства и права, политологии, общей и правовой социологии, этики и ряда других научных дисциплин.
Гегель в Предисловии к «Философии права», говоря о том, что философия способна лишь понять, но не омоло¬дить некую устаревшую форму жизни, уходящую в про¬шлое современность, сравнивает свою философию с совой Минервы, начинающей полет лишь с наступлением суме¬рек. По прошествии более полутора веков после начала своего полета эта птица, бившаяся в силках различных интерпретаций и горевшая в огне неугасающей критики, предстает уже в виде не совы Минервы, а скорее птицы Феникс. Она пережила много сумерек и рассветов, приоб¬ретая все новый и новый облик. Галерея этих обликов об¬ширна, но не исчерпана, поскольку жизнь гегелевской философии права — в оценках, интерпретациях и иных многообразных связях с современностью — продолжается.
*   *   *
Настоящее издание помимо текста первого русского издания (старый перевод в необходимых случаях уточнен и обновлен) включает в себя также новый материал — «Приложение (новые источники по «Философии права») », впервые публикуемое на русском языке.
Новый материал составляет около трети объема первого русского издания. Он состоит из заметок самого Гегеля и фрагментов лекционных записей его студентов (К. Грисхайма, К. Гомайера, Г. Гото, Д. Штрауса и др.). Эти новые материалы даны в виде отдельного раздела — «Приложе¬ния», чтобы не нарушать ставшую привычной для читателя структуру текста первого русского издания (как, впрочем, и многих зарубежных изданий) «Философии права». Та¬ким образом, в настоящем издании общий корпус гегелев-ской «Философии права» включает в себя все структурные части текста издания 1934 г.: 1) Основной текст соответ¬ствующих параграфов «Философии права», 2) Примеча¬ния, 3) Прибавления и Приложение (новые источники по «Философии права»).
Новые материалы, даже в том ограниченном объеме,
[42]
в каком они представлены в настоящем издании, в целом значительно обогащают наши представления о содержании гегелевской философии общества, государства и права, позволяют «заглянуть» в творческую лабораторию философско-правовой мысли Гегеля и проследить ряд аспектов в ее эволюции, дают возможность сопоставить положения цензурированной книги с более свободными формами вы¬ражения авторской позиции (собственноручными заметка¬ми, лекциями), помогают лучшему, более конкретному и точному пониманию социальных, политических и право¬вых воззрений этого глубокого и сложного мыслителя. Перевод осуществлен с издания: Hegel G. W. F. Grundiinien der Philosophic des Rechts oder Naturrecht und Staats-wissenschaft im Grundrisse. Nach der Ausgabe von Eduard Hans herausgegeben und mit eine Anhang versehen von Hermann Klenner. Berlin, 1981.
В. С. Нерсесянц

[43]


ФИЛОСОФИЯ ПРАВА
ПРЕДИСЛОВИЕ
Непосредственным побуждением к изданию этой рабо¬ты послужила потребность дать моим слушателям руко¬водство к лекциям по философии права, которые я читаю по долгу службы . Этот учебник представляет собой более пространное и прежде всего более систематическое разви¬тие тех основных понятий данного раздела философии, которые уже содержатся в Энциклопедии философских наук  (Гейдельберг, 1817), изданной мною в качестве по¬собия к моим лекциям.
Однако то обстоятельство, что эта работа появится в пе¬чати и привлечет внимание более широких кругов обще¬ства, заставляет меня кое-где более подробно изложить примечания, целью которых первоначально являлось лишь кратко указать на близкие или отклоняющиеся представ¬ления, наметить дальнейшие выводы и т. п.,— то, что долж¬но было впоследствии найти свое место в лекциях, чтобы тем самым в ряде случаев сделать более ясным абстракт-ное содержание текста и привести его в соответствие с рас¬пространенными представлениями нынешнего времени. В результате этого появилось множество примечаний, бо¬лее пространных, чем того требуют цель и стиль компен¬дия. Однако компендий в полном смысле слова имеет своим предметом содержание науки, рассматриваемое как завер¬шенное, и особенность его состоит в том, чтобы, за исклю-чением, быть может, кое-где сделанных добавлений, дать собрание и систематизацию существенных моментов того содержания, которое давно столь же известно и общепризнано, сколь разработаны правила и манера изложения его формы. От философской работы читатели не ожидают этого хотя бы уже потому, что, по их представлениям, все созданное философией живет не дольше одной ночи и, по¬добно ткани Пенелопы, ежедневно возвращается к своему началу.
Данная работа отличается от обычного компендия пре¬жде всего своим методом, который играет в ней руково-
[44]
дящую роль. А существенное отличие философского спо¬соба перехода от одного вопроса к другому и научного до¬казательства, спекулятивного способа познания вообще, от других способов познания является предпосылкой, из кото¬рой мы здесь исходим. Лишь понимание необходимости такого различия может вывести философию из того состоя¬ния позорного упадка, в котором она в настоящее время пребывает. Правда, многие поняли или скорее почувство¬вали, чем поняли, что для спекулятивной науки недоста¬точно форм и правил прежней логики — дефиниций, де¬лений и умозаключений, представляющих собой правила рассудочного познания; тогда они отбросили эти правила, видя в них лишь оковы, чтобы произвольно говорить то, что им велит сердце, фантазия или случайное созерцание; а поскольку обойтись без рефлексии и соотношения мыс¬лей невозможно, они бессознательно продолжают следовать презираемому ими методу самого обыкновенного умоза¬ключения и рассуждения. Природу спекулятивного знания я подробно разработал в моей «Науке логики» ; поэтому здесь я лишь кое-где добавляю поясняющие замечания о процессе и методе. Ввиду конкретного и столь много¬образного в себе характера предмета мы отказались от то¬го, чтобы повсюду, во всех частностях, выявлять и подчер¬кивать логические переходы. Отчасти это можно было счи¬тать излишним ввиду предполагаемого знакомства с науч¬ным методом , отчасти же и без того бросится в глаза, что как все произведение в целом, так и разработка его разде¬лов имеют своим основанием дух логики . И я хотел бы, чтобы это произведение постигалось и рассматривалось прежде всего с этой стороны, ибо речь здесь идет о науке, а в науке содержание существенно связано с формой.
Часто, правда, приходится слышать от тех, кто как буд¬то наиболее серьезно относится к науке, что форма есть нечто внешнее и для предмета изучения безразличное и что все дело лишь в предмете; можно также считать, что задача автора, особенно автора философской работы, состоит в открытии истин, высказывании истин, распро¬странении истин и правильных понятий. Если же взгля¬нуть на то, как эта задача действительно осуществляется, то окажется, что, с одной стороны, снова заводится старая волынка и всем предлагается ее слушать — занятие, кото¬рое приносит известную пользу в деле воспитания и про¬буждения душ, хотя вместе с тем может быть рассмотрено как совершенно излишнее старание,— ибо «у них есть Моисей и пророки; пусть слушают их» . Удивляют прежде
[45]
всего тон и претензии, которые при этом обнаруживаются, как будто миру недоставало только этих ревностных рас¬пространителей истин, как будто старая волынка вещает о новых и неслыханных ранее истинах, и мы обязаны при¬ветствовать их именно «в наше время». Вместе с тем мы видим, что истины, провозглашаемые в качестве таковых одними, вытесняются и отбрасываются такими же истина¬ми, щедро распространяемыми другими. Как же выявить в этом столкновении истин то, что есть не старое или новое, а пребывающее, как выявить его среди этих бесформенно растекающихся мнений, как отличить и утвердить его, если не посредством науки?
К тому же истина о праве, нравственности, государ¬стве столь же стара, сколь открыто дана в публичных зако¬нах, публичной морали, религии и общеизвестна. В чем же еще нуждается эта истина, поскольку мыслящий дух не удовлетворяется обладанием ею таким наиболее доступ¬ным для него образом, если не в том, чтобы ее постигли и чтобы самому по себе разумному содержанию была придана разумная форма, дабы оно явилось оправданным для свободного мышления, которое не может остановиться на данном, независимо от того, основано ли оно на внешнем положительном авторитете государства, на общем согласии людей, на авторитете внутреннего чувства и сердца и непо¬средственно определяющем свидетельстве духа, исходит из себя и именно поэтому требует знания себя в глубочай¬шем единении с истиной?
Позиция непредубежденного человека проста и состоит в том, что он с доверием и убежденностью придерживается публично признанной истины и строит на этой прочной основе свой образ действий и надежное положение в жизни. Против этой простой позиции выдвигают мнимое затруд¬нение: каким же образом можно из бесконечно различных мнений выявить и отличить то, которое является общепри-знанным и значимым? И это сомнение легко можно при-нять за правое и истинно серьезное отношение к делу. Од¬нако на самом деле те, кто гордится указанием на это за¬труднение, не видят из-за деревьев леса, и здесь имеются лишь те сомнение и затруднение, которые они сами созда¬ют. Более того, выдвигаемые ими сомнение и затруднение служат доказательством того, что им нужно нечто другое, не общепризнанное и значимое, не субстанция правого и нравственного. И если бы ими действительно руководила забота об этом, а не суетность и стремление к особенности своего мнения и бытия, то они держались бы субстанциаль-
[46]
но правого, а именно велении нравственности и государ¬ства, и строили бы соответственно этому свою жизнь. Даль¬нейшая трудность проистекает из того, что человек мыс¬лит и ищет в мышлении свою свободу и основания нравст¬венности. Это право, сколь оно ни возвышенно, ни божест¬венно, превращается, однако, в неправо (Unrecht), и если мышление состоит лишь в том, что знает себя свободным только тогда, когда отступает от общепризнанного и значи¬мого и может изобрести для себя нечто особенное.
Представление, будто свобода мышления и духа дока¬зывается вообще лишь отступлением от публично признан¬ного и даже враждебностью к нему, наиболее укоренилось в наше время по отношению к государству, и соответствен¬но этому странным образом кажется, что философия имеет своей существенной задачей дать теорию, причем теорию новую и особенную. Наблюдая за возникновением этого представления и связанной с ним деятельности, можно подумать, что на свете еще не было ни государства, ни го¬сударственного устройства, что их нет и теперь, что лишь теперь — и это теперь все еще длится — надлежит начи¬нать все с самого начала и нравственный мир только и ждал подобного теперешнего измышления, вникания и обосно¬вания. Относительно природы допускают, что философия должна познавать ее как она есть, что философский камень находится где-то, но где-то в самой природе, что она разум¬на в себе и что задача знания исследовать и постигать в понятиях этот присутствующий в ней действительный разум, исследовать и постигать не появляющиеся на по-верхности образования и случайности, а ее вечную гармо¬нию в качестве ее имманентного закона и сущности. Напро¬тив, нравственный мир, государство, разум, каким он осу¬ществляет себя в сфере самосознания, не должен, по их мнению, обладать счастьем быть разумом, который, в самом деле, достиг в этой сфере силы и власти, утвердился и пре¬бывает в ней. Духовный универсум должен быть предостав¬лен случаю и произволу, должен быть покинут Богом, так что, согласно этому атеизму в области нравственного мира, истинное находится вне его, но вместе с тем, так как в нем должен быть и разум, истинное есть только проблема. Это дает право каждому мышлению, даже. Является его обязан-ностью, заняться этой проблемой, но не для того чтобы искать философский камень, ибо благодаря философство¬ванию нашего времени мы избавлены от поисков и каждый уверен, что он непосредственно, как он есть, обладает этим камнем. Случается, правда, что те, кто живет в этой дейст-
[47]
вительности государства и чьи знания и стремления нахо¬дят в ней удовлетворение,— а их много, даже больше тех, кто это знает и сознает, ибо в сущности, таковы все — что, следовательно, по крайней мере те, кто сознательно нахо¬дит свое удовлетворение в государстве, смеются над этими попытками и уверениями и относятся к ним как к пустой игре, забавной или несколько более серьезной, потешной или опасной. Эта беспокойная деятельность рефлексии и суетности, так же как и отношение, которое она встре¬чает, была бы лишь делом для себя, по-своему развиваю¬щимся в себе, если бы в результате всего этого не вызывала презрения и не дискредитировалась философия вообще. Худший вид такого презрения заключается в том, что, как уже было сказано, каждый убежден, что он без особых усилий может разобраться в философии и высказать о ней свое суждение. Ни одному искусству, ни одной науке не выказывается эта последняя степень презрения, никто не предполагает, что обладает ими исконно.
И в самом деле, то, что философия новейшего времени предлагала нам с величайшей самоуверенностью в своих высказываниях о государстве, пожалуй, действительно да¬вало право каждому желающему участвовать в обсужде¬нии вопроса, питать уверенность в том, что он без всякой подготовки может высказывать подобные мысли и тем "са¬мым обрести доказательство в обладании философией. К тому же так называемая философия со всей определен¬ностью высказала, что само истинное познано быть не мо¬жет, что истинным о нравственных предметах, прежде все¬го о государстве, правительстве и государственном строе, является то, что каждый ощущает в своем сердце, душе и вдохновении. Чего только не преподносили,, в особенно¬сти юношеству, по этим вопросам! И юношество слушало. «Возлюбленному своему он ниспосылает во сне»  — этот стих применяют к науке, и тем самым каждый спящий стал причислять себя к возлюбленным Божиим. Разумеет¬ся, соответствующее он и получал во сне понятий. Глава этого поверхностного мышления, именующего себя фило¬софствованием, господин Фриз  не постеснялся в речи, произнесенной им на получившем печальную известность публичном торжестве , дать следующее представление о государстве и государственном устройстве: «У народа, у которого, господствовал бы подлинный дух общности,
[48]
в каждое общественное дело привходила бы жизнь снизу, из народа; каждой отдельной отрасли народного образо¬вания и служения народу посвящали бы себя живые об¬щественные союзы, неразрывно объединенные священны¬ми узами дружбы», к т. п. Таков основной смысл поверх¬ностности; вместо того чтобы полагать в основание науки развитие мысли и понятия, она основывает ее на непосред¬ственном восприятии и случайном воображении; вместе с тем она растворяет богатую расчлененность нравственного в себе, которая и есть государство,— архитектонику ее разумности, порождающую посредством определенного различения сфер публичной жизни и их правомерности, посредством строгой соразмерности, приданной каждой колонне, арке и контрфорсу, силу целого из гармонии его членов,— растворяет это завершенное здание в смеси по¬буждений «сердца, дружбы и вдохновения». Подобно тому, по Эпикуру , как мир вообще, так и, согласно этим пред-ставлениям, нравственный мир должен быть отдан — хотя этого, конечно, не происходит — во власть субъективной случайности мнения и произвола. Этим простым домашним средством, сводящимся к тому, чтобы основывать на чувстве то, что представляет собой работу разума и его понимания,— работу, совершавшуюся в течение многих тысячелетий, мы, правда, освобождаемся от всех усилий разумного понимания и познания, руководимого спекуля¬тивным понятием. У Гёте — это достаточный авторитет;
Мефистофель говорит об этом примерно следующее, я ци¬тировал это также в другой связи:
Лишь презирай свой ум, да знанья светлый луч 
Все высшее, чем человек могуч, 
Тебя освоит дух лукавый,— 
Тогда ты мой без дальних слов! 
Легко себе представить, что подобное воззрение прини¬мает также образ благочестия, ибо, в чем только это поверх¬ностное мышление не искало опоры! Его сторонники пола¬гали, что с помощью благочестия и Библии они обрели высшее право относиться с презрением к нравственному порядку и объективности законов. Ибо и благочестие так¬же превращает развернутую в мире в органическое царство истину в более простое созерцание чувства. Однако в той мере, в какой благочестие истинно, оно отказывается от формы чувства, как только выходит за пределы внутрен¬него переживания и вступает в полосу яркого света дня, развернутого и открытого богатства идеи; оно приносит
[49]
из своего внутреннего служения Богу почитание в себе и для себя сущей истины, возвышающейся над субъектив¬ной формой чувства, и почитание законов.
Можно при этом отметить особую форму нечистой сове¬сти, проявляющуюся в том виде красноречия, которым кичится эта поверхностность; причем, прежде всего она сказывается в том, что там, где в ней более всего отсутст¬вует дух, она больше всего говорит о духе', там, где она наиболее мертвенна и суха, она чаще всего употребляет слова жизнь и ввести в жизнь, где она проявляет величай¬шее, свойственное пустому высокомерию себялюбие, она чаще всего говорит о народе. Но особо ее отличает ненависть к закону. В том, что право и нравственность и подлинный мир права и нравственного постигают себя посредством мысли, посредством мысли сообщают себе форму разумно¬сти, а именно всеобщность и определенность, в этом, в за-коне, это чувство, оставляющее за собой право на произвол, эта совесть, перемещающая правое в область субъектив¬ного убеждения, с полным основанием видят наиболее враждебное себе. Форма правого как обязанности и закона воспринимается этим чувством как мертвая, холодная бук¬ва, как оковы, ибо оно не познает в нем самого себя, не по-знает себя в нем свободным, поскольку закон есть разум предмета, и этот разум не дозволяет чувству согреваться своей собственной частной обособленностью. Поэтому за¬кон, как мы заметили где-то в данной работе ,— тот при¬знак, по которому можно отличить ложных братьев и дру¬зей так называемого народа.
Так как произвольное извращение присвоило себе на¬звание философии и в широкой публике сложилось пред¬ставление, будто такого рода измышления и есть филосо¬фия, то стало едва ли не бесчестным говорить философски о природе государства; и нельзя сетовать на то, что поря¬дочные люди выражают нетерпение, как только услышат, что речь идет о философской науке, о государстве. Еще менее приходится удивляться тому, что правительства обратили, наконец, внимание на подобное философствование, ибо у нас философия вообще не является, подобно тому, как это было у греков, частным искусством, а существует как официальное занятие, затрагивающее жизнь общества, и находит свое применение преимущественно или даже единственно на государственной службе. Если правитель¬ства выказали такое доверие своим посвятившим себя этой
[50]
специальности ученым, что всецело положились на них во всем том, что касается разработки и содержания фило¬софии,— хотя кое-где это было, пожалуй, не столько дове¬рием, сколько равнодушием к самой науке, и кафедра ее была оставлена лишь в силу традиции (во Франции, на¬сколько мне известно, кафедры метафизики были, во всяком случае, действительно упразднены),— то им в ряде случаев дурно отплатили за это доверие; там же, где можно скорее говорить о равнодушии, результат, исчезновение основа¬тельного познания, следует рассматривать как кару за по¬добное равнодушие. На первый взгляд может казаться, что поверхностность больше всего соответствует, по крайней мере, внешнему порядку и спокойствию, так как она не только не касается субстанции вещей, но даже не подозре¬вает о ее существовании; следовательно, против нее, каза¬лось бы, ничего нельзя иметь, по крайней мере, в полицей¬ском отношении, если отвлечься от того, что государство нуждается также в глубоком образовании и понимании и требует удовлетворения этой потребности от науки. Одна¬ко поверхностность в философии, поскольку она касается вопросов нравственности, права и долга вообще, приходит по логике вещей к тем принципам, которые и составляют по¬верхностность в этой сфере, к принципам софистов, так хоро¬шо нам известным из сочинений Платона ,— к принципам, основывающим то, что есть право, на субъективных целях и мнениях, на субъективном чувстве и частном убежде¬нии, к принципам, ведущим к уничтожению как внутрен¬ней нравственности, добропорядочности и совести, любви и права в отношениях между частными лицами, так и пуб¬личного порядка и государственных законов. Значение, которое такие явления должны обрести для правительств, нельзя устранить ссылкой на звание, опирающееся на ока¬занное доверие и авторитет должности, способное предъ¬явить государству требование не препятствовать тому, что замутняет субстанциальный источник поступков, всеобщие принципы, не препятствовать даже проявляемому упор-ству, как будто так оно и должно быть. Кому Бог дает должность, тому он дает и ум,— гласит шутливая посло¬вица, которую вряд ли кто-нибудь станет воспринимать всерьез в наше время.
В том, что правительства в силу обстоятельств вспомнили о важности философствования, нельзя не усмотреть момент покровительства и поощрения, в котором в ряде аспектов стало нуждаться занятие философией. Ибо когда мы видим, что в столь многочисленных сочинениях по положитель-
[51]
ным наукам, а также в религиозно-назидательной и другой литературе неопределенного содержания не только выска¬зывается то презрение к философии, о котором мы говори¬ли выше, что те, кто обнаружил, что они полностью отста¬ли в культуре мышления и что философия для них нечто совершенно чуждое, не только трактуют ее как то, с чем они уже давно покончили, но и выступают против философии, объявляют ее содержание — постигающее в понятиях по¬знание Бога и физической и духовной природы, познание истины — нелепым и даже греховным притязанием; когда мы видим, как обвиняют, унижают и осуждают разум, и вновь разум, и в бесконечных повторениях разум, или когда нам по крайней мере дают понять, сколь обремени¬тельны для значительной части деятельности, именуемой научной, все-таки неотвратимые притязания понятия,— когда, повторяю, перед тобой возникают подобные явления, то едва ли не приходишь к мысли, что с этой стороны традиция не встретила бы уважения и не была бы доста¬точным основанием, чтобы обеспечить занятиям философи¬ей терпимость и официальное существование . Распро-страненные в наше время декламации и обвинения против философии представляют странное зрелище: с одной сто¬роны, они получают свое оправдание в той поверхностно¬сти, до которой деградировала эта наука, с другой — сами коренятся в той сфере, против которой они столь небла¬годарно направляют свои нападки. Ибо тем, что так назы¬ваемое философствование объявило познание истины глу¬пой затеей, оно нивелировало все мысли и все предметы — подобно тому, как римские императоры в своем деспотизме уравняли патрициев и рабов, добродетель и порок, честь и бесчестье, знание и невежество,— так что понятия истин¬ного, законы нравственности оказываются не чем иным, как мнениями и субъективными убеждениями, и самые
[52]
преступные принципы обладают в качестве убеждений равным с этими законами достоинством, а всякий объект, каким бы пустым и частным он ни был, всякий, пусть даже самый незначительный, вопрос обладают таким же достоинством, как то, что составляет интерес всех мысля¬щих людей и служит узами нравственного мира.
Поэтому следует признать счастьем для науки в дейст¬вительности, как мы уже указали,— это действительно необходимость, коренящаяся в природе предмета,— что это философствование, которое в качестве школьной пре¬мудрости могло и далее ткать свою нить, пришло в близ¬кое соприкосновение с действительностью, в которой к принципам права и обязанностей относятся со всей серь¬езностью и которая живет в свете сознания этих принци¬пов, и что таким образом, дело дошло до открытого раз¬рыва. Именно в вопросе об отношении философии к дейст-вительности и господствуют недоразумения, и тем самым я возвращаюсь к тому, на что указал раньше: филосо¬фия, именно потому что она есть проникновение в разум¬ное, есть постижение наличного и действительного, а не вы¬ставление потустороннего начала, которое бог знает где существует, вернее, можно с уверенностью сказать где, а именно в заблуждении одностороннего, пустого резонирования. В ходе дальнейшего изложения  я замечаю, что даже платоновская республика, которая вошла в пословицу как образец пустого идеала, по существу отражала не что иное, как природу греческой нравственности, и что затем Платон в сознании врывающегося в нее более глубокого принципа, который непосредственно мог в ней выступить только как еще не удовлетворенное стремление и, следова¬тельно, как гибель, должен был, исходя именно из этого стремления, искать помощь против него; однако искать эту помощь, которая должна была прийти свыше, он мог бли¬жайшим образом только во внешней особенной форме гре¬ческой нравственности, посредством нее он полагал преодо¬леть этот гибельный принцип и тем самым глубоко ранил ее глубокое влечение, свободную бесконечную личность. Но тем самым Платон проявил величие своего духа в том, что именно тот принцип, вокруг которого вращается отли¬чительная особенность его идеи, и есть та ось, вокруг кото¬рой вращалось тогда предстоящее преобразование мира.

Что разумно, то действительно;
и что действительно, то разумно .
[53]
Этого убеждения придерживается каждое непосредст¬венное сознание, как и философия, и из этого убеждения философия исходит в своем рассмотрении как духовного, так и природного универсума. Если рефлексия, чувство или какая бы то ни было форма субъективного сознания рассматривает настоящее как нечто суетное, считает, что она превзошла его и обладает лучшим знанием, то она пребывает в суетности, а так как она сама обладает дейст¬вительностью лишь в настоящем, то она сама лишь сует¬ность. Если же, напротив, идея считается тем, что есть не более, чем идея, представление в некоем мнении, то с помощью философии мы приходим к пониманию того, что действительна только идея. Все дело в том, чтобы в видимости временного и преходящего познать субстан¬цию, которая имманентна, и вечное, которое присутствует в настоящем. Ибо, вступая в своей действительности одно¬временно и во внешнее существование, разумное, синоним идеи, выступает в бесконечном богатстве форм, явлений и образований, окружает свое ядро пестрой корой, в которой прежде всего застревает сознание, через которую проникает лишь понятие, чтобы нащупать внутренний пульс и ощу¬тить его биение также и во внешних образованиях. Однако бесконечно многообразные отношения, образующиеся в этой внешней оболочке благодаря свечению в нее сущно¬сти, этот бесконечный материал и его регулирование, не есть предмет философии. В противном случае она вме-шалась бы в ход вещей, ее не касающийся; в этой области она может не трудиться давать добрые советы; Платон  мог бы воздержаться от рекомендации нянькам не стоять с детьми на одном месте, а всегда качать их, и Фихте  мог бы воздержаться от конструирования, как это тогда называли, усовершенствования паспортной системы, кото¬рое сводилось к тому, что в паспорта подозрительных лиц помещались не только их приметы, но и их изображения. В такого рода измышлениях нет и следа философии, и она тем более может отказаться от подобной сверхпремудро¬сти, что по отношению к этой бесконечной массе предметов она должна проявить величайшую либеральность. Тем са¬мым наука покажет, что она далека от той ненависти, кото¬рую суетное всезнание питает к множеству обстоятельств и учреждений,— от ненависти, в которой мелочность нахо¬дит свое величайшее удовлетворение, так как только та¬ким образом она обретает чувство собственного достоинст¬ва. Итак, данная работа, поскольку в ней содержится наука о государстве, будет попыткой постичь и изобразить госу-
[54]
дарство как нечто разумное в себе. В качестве философ¬ского сочинения она должна быть дальше всего от того, чтобы конструировать государство таким, каким оно долж¬но быть; содержащееся в нем поучение не может быть на¬правлено на то, чтобы поучать государство, каким ему сле¬дует быть; его цель лишь показать, как государство, этот нравственный универсум, должно быть познано.
Ιδού Ρόδοξ, ίδού χαί τό πήδημα.
Hic Rhodus, hic saltus .
Задача философии — постичь то, что есть, ибо то, что есть, есть разум. Что же касается отдельных людей, то уж, конечно, каждый из них сын своего времени; и философия есть также время, постигнутое в мысли . Столь же нелепо предполагать, что какая-либо философия может выйти за пределы современного ей мира, сколь нелепо предпо¬лагать, что индивид способен перепрыгнуть через свою эпо¬ху, перепрыгнуть через Родос. Если же его теория в самом деле выходит за ее пределы, если он строит мир, каким он должен быть, то этот мир, правда, существует, но только в его мнении, в этом податливом материале, позволяющем строить что угодно.
Несколько перефразированное вышеприведенное вы-сказывание гласило бы:
Здесь роза, здесь танцуй.
То, что лежит между разумом как сознающим себя ду¬хом и разумом как наличной действительностью, что от¬деляет первый от второго и не позволяет обрести в нем удовлетворение, представляет собой оковы какой-нибудь абстракции, не достигшей освобождения в понятии. Познать разум как розу на кресте современности и возрадоваться ей — это разумное понимание есть примирение с действи¬тельностью, которое философия дает тем, кто однажды услышал внутренний голос, требовавший постижениям по¬нятиях и сохранения субъективной свободы не в особенном и случайном, а в том, что есть в себе и для себя.
Это составляет также конкретный смысл того, что выше было более абстрактно обозначено как единство формы и содержания, ибо форма в ее конкретнейшем значении есть разум как постигающее в понятиях познание, а со¬держание есть разум как субстанциальная сущность нрав¬ственной и природной действительности; осознанное тож¬дество обоих есть философская идея. Есть какое-то вели¬кое упрямство, упрямство, которое делает честь человеку,
[55]
в решении не признавать никакого нравственного убежде¬ния, пока оно не получит оправдания посредством мысли, и это упрямство представляет собой характерную черту но¬вого времени, а также является принципом протестантизма. То, что Лютер  впервые воспринял в чувстве и свидетель¬стве духа как веру, это же достигший большей зрелости дух стремится охватить в понятии, освободить себя таким образом в настоящем и посредством этого найти себя в нем. То, что гласит ставший знаменитым афоризм — половин¬чатая философия отдаляет от Бога (это та же половинча¬тость, которая полагает познание в приближении к исти¬не), истинная же философия приводит к Богу,— относится и к государству. Подобно тому как разум не удовлетво¬ряется приближением, которое ни холодно, ни горячо, и по-этому извергается, он не удовлетворяется и холодным от¬чаянием, допускающим, что во временной жизни все плохо или в лучшем случае посредственно, но ничего другого в ней нечего и ждать и только поэтому следует примирить¬ся с действительностью; познание дает нам более тесное примирение с ней.
Что же касается поучения, каким мир должен быть, то к сказанному выше можно добавить, что для этого фило¬софия всегда приходит слишком поздно. В качестве мысли о мире она появляется лишь после того, как действитель¬ность закончила процесс своего формирования и достигла своего завершения. То, чему нас учит понятие, необходимо показывает и история,— что лишь в пору зрелости действи¬тельности идеальное выступает наряду с реальным и стро¬ит для себя в образе интеллектуального царства тот же мир, постигнутый в своей субстанции. Когда философия начинает рисовать своей серой краской по серому, тогда некая форма жизни стала старой, но серым по серому ее омолодить нельзя, можно только понять; сова Минервы начинает свой полет лишь с наступлением сумерек.
Но пора окончить это предисловие; в качестве предисло¬вия оно должно было лишь внешне и субъективно сказать несколько слов о точке зрения произведения, которому оно предпослано. Говорить о каком-нибудь содержании фи¬лософски можно, только трактуя его научно и объективно; по той же причине возражения иного рода, чем научное рассмотрение самого предмета, автор вынужден будет счи¬тать лишь субъективным послесловием и необоснованными уверениями и останется к ним равнодушным.
Берлин, 25 июня 1820 г.
[56]
Прибавление. Существуют законы двоякого рода: зако¬ны природы и законы права. Законы природы абсолютны и имеют силу так, как они есть: они не допускают ограни¬чения, хотя в некоторых случаях могут быть и нарушены. Чтобы знать, в чем состоит закон природы, мы должны постигнуть природу, ибо эти законы верны; ложными могут быть лишь наши представления о них. Мерило этих зако¬нов находится вне нас, и наше познание ничего им не при¬бавляет, ни в чем не способствует им: глубже может стать только наше познание их. Знание права, с одной стороны, такое же, с другой — иное. Мы узнаем эти законы тоже просто такими, как они есть: так более или менее знает их гражданин, и изучающий позитивное право юрист так¬же исходит из того, что дано. Различие между этими двумя типами законов состоит в том, что при изучении правовых законов действует дух рассмотрения и уже само различие законов заставляет обратить внимание на то, что они не аб¬солютны. Правовые законы — это законы, идущие от лю¬дей. Внутренний голос может либо вступить с ними в кол¬лизию, либо согласиться с ними. Человек не останавливает¬ся на налично сущем, а утверждает, что внутри себя обла¬дает масштабом правого: он может подчиниться необходи¬мости и власти внешнего авторитета, но никогда не подчи¬няется им так, как необходимости природы, ибо его внут¬ренняя сущность всегда говорит ему, как должно быть, и он в себе самом находит подтверждение или неподтвер¬ждение того, что имеет силу закона. В природе величайшая истина состоит в том, что закон вообще существует. В зако¬нах права предписание имеет силу не потому, что оно су¬ществует, и каждый человек требует, чтобы оно соответ¬ствовало его собственному критерию. Здесь, следовательно, возможна коллизия между тем, что есть, и тем, что должно быть, между в себе и для себя сущим правом, остающимся неизменным, и произвольным определением того, что есть право. Такое разделение и такую борьбу мы обнаруживаем лишь в области духа, а так как это преимущество духа как будто ведет к раздору и бедствиям, то нам часто пред¬лагают обратиться от произвола жизни к изучению приро¬ды и видеть в ней образец для себя. Однако именно эти противоположности между правом в себе и для себя и тем, чему произвол сообщает силу права, вызывают потребность основательно изучить право. В праве человек должен найти свой разум, должен, следовательно, рассматривать разум¬ность права, и этим занимается наша наука в отличие от позитивной юриспруденции, которая часто имеет дело
[57]
лишь с противоречиями. В наше время эта потребность стала еще более настоятельной, ибо в прежние времена к существовавшим законам еще питали благоговейное ува¬жение; теперь же образованность эпохи приняла другое направление, и во главе всего, что должно быть признано значимым, стала мысль. Теории противопоставляют себя существующему и претендуют на то, чтобы самими по себе являться правильными и необходимыми. Поэтому теперь возникает особая потребность познать и постигнуть мысли, лежащие в основе права. Поскольку мысль возвысилась до существенной формы, надо стремиться понять и право как мысль. Может показаться, что понимание права как мысли открывает путь к случайным мнениям, однако ис¬тинная мысль не есть мнение о предмете, а понятие самого предмета. Понятие предмета не дается нам от природы. У каждого человека есть пальцы, он может получить кисть и краски, но это еще не делает его художником. Так же обстоит дело и с мышлением. Мысль о праве не есть нечто такое, чем каждый обладает непосредственно; лишь пра¬вильное мышление есть знание и познание предмета, и по¬этому наше познание должно быть научным.
[58]


ВВЕДЕНИЕ
§ 1
Философская наука о праве1  имеет своим предметом идею права — понятие права и его осуществление.
Примечание. Философия занимается идеями; поэтому она не занимается тем, что обычно называют только поня¬тиями; более того, она показывает их односторонность и неистинность, а также и то, что лишь понятие (не то, что, как часто приходится слышать, называют так и что на самом деле есть лишь абстрактное рассудочное опреде¬ление) обладает действительностью и обладает ею таким образом, что само сообщает ее себе. Все, что не есть эта положенная самим понятием действительность, есть прехо¬дящее наличное бытие, внешняя случайность, мнение, ли¬шенное сущности явление, не-истина, заблуждение и т. п. Структура (die Gestaltung), которую понятие сообщает себе в процессе своего осуществления, есть другой сущест¬венный для познания самого понятия момент идеи, отлич¬ный от формы, которая есть только понятие.
Прибавление. Понятие и его существование — две сто¬роны, различные и единые, как душа и тело. Тело пред¬ставляет собой ту же жизнь, что и душа, и тем не менее их можно назвать раздельными. Душа без тела не была бы чем-то живым, так же и наоборот. Таким образом, наличное бытие понятия есть его тело, послушное, подобно последне¬му, душе, которая его создала. Семя имеет дерево в себе и содержит всю его силу, хотя оно еще не есть само дерево. Дерево всецело соответствует простому образу семени. Если тело не соответствует душе, то оно — нечто жалкое. Единство наличного бытия и понятия, тела и души, есть идея. Она — не только гармония, но полное их взаимопро¬никновение. Не живет то, что каким-нибудь образом не есть идея. Идея права есть свобода, и истинное ее пони¬мание достигается лишь тогда, когда она познается в ее по¬нятии и наличном бытии этого понятия.
[59]
§ 2
Наука о праве есть часть философии. Поэтому она должна развить из понятия идею, представляющую собой разум предмета, или, что то же самое, наблюдать собствен¬ное имманентное развитие самого предмета. В качестве ча¬сти она имеет определенную исходную точку, которая есть результат и истина того, что ей предшествует и что состав¬ляет ее так называемое доказательство. Поэтому понятие права по своему становлению трактуется вне науки права, его дедукция предполагается здесь уже имеющейся, и его следует принимать как данное.
Примечание. Следуя формальному, а не философскому методу наук, обычно ищут и требуют прежде всего дефи¬ницию ради сохранения по крайней мере внешней научной формы. Впрочем, наука о позитивном праве может не очень заботиться об этом хотя бы потому, что она преимущест¬венно видит свою цель в том, что правомерно, т. е. каковы особенные законодательные определения; поэтому и было предостерегающе сказано: omnis definitio in jure civili periculosa2. И в самом деле, чем бессвязнее и самопротиворечивее определения права, тем менее возможны в нем де¬финиции, ибо они должны содержать общие определения, а в общих определениях непосредственно обнаруживается противоречивое, здесь — неправовое во всей его очевидности. Так, например, в римском праве невозможна дефиниция человека3, ибо раба нельзя было подвести под это понятие, которое скорее нарушается его положением; столь же опас¬ной оказалась бы во многих отношениях дефиниция собст¬венности и собственника. Дедуцируется же дефиниция обычно из этимологии, преимущественно посредством абстрагирования от особых случаев, причем основой слу¬жат чувства и представления людей. Правильность дефи¬ниции определяют затем в зависимости от ее соответствия существующим представлениям. При этом методе отодви¬гается на задний план то, что единственно существенно в научном отношении, в отношении содержания, — необхо¬димость предмета в себе и для себя (здесь права), в отно¬шении же формы — природа понятия. В философском познании главным является необходимость понятия, а дви¬жение, в ходе которого оно становится результатом, со¬ставляет его доказательство и дедукцию. Поскольку таким образом его содержание для себя необходимо, только затем следует обратить внимание на то, что соответствует ему в представлениях и языке. Однако понятие для себя в своей
[60]
истине и это же понятие в представлении не только могут, но и должны отличаться друг от друга по форме и образу. Если, однако, представление не ложно и по своему содер¬жанию, то можно показать, что понятие и по своей сущно¬сти наличие в нем, т. е. представление может быть воз¬ведено в форму понятия. Однако такое представление на¬столько не есть мерило и критерий для самого себя необ¬ходимого и истинного понятия, что оно, напротив, должно брать из него свою истинность, поправлять и познавать себя, исходя из него. Но если этот способ познания со своими формальными приемами дефиниций, умозаключений, до¬казательств и т. п. в известной степени оставлен, то он обрел дурную замену в виде другой манеры, состоящей в том, чтобы непосредственно улавливать и утверждать идеи вообще, тем самым и идею права и его дальнейшие определения как факты сознания4 и делать источником права естественное или усиленное чувство, свою собствен¬ную душу и восторженность5. Если этот метод наиболее удобный, то он вместе с тем наименее философский, не го¬воря уже здесь о других сторонах этого воззрения, не толь¬ко связанных с познанием, но и непосредственно относя¬щихся к действиям. Если первый метод, будучи формаль¬ным, все-таки требует формы понятия в виде дефиниции и формы необходимости познания в виде доказательства, то манера непосредственного сознания и чувства делает своим принципом субъективность, случайность и произ¬вольность знания. В чем состоит научный метод фило¬софии, предполагается здесь известным из философской логики.
Прибавление. Философия образует круг; у нее есть нечто первое, непосредственное, недоказанное, не являю¬щееся результатом, так как она должна с чего-то начинать. Но то, с чего философия начинает, есть лишь непо¬средственно относительное, так как в другом конечном пункте оно должно явиться как результат. Она есть после¬довательность, которая не висит в воздухе, не непосредст¬венно начинающаяся, но образующая круг.
§3
Право позитивно6 вообще а) благодаря форме признанности, и этот законный авторитет представляет собой прин¬цип его знания, науку о позитивном праве', b) по своему содержанию это право обретает позитивный элемент; α) вследствие особого национального характера народа, ступени его исторического развития и связи всех тех отно-
[61]
шений, которые принадлежат к сфере естественной необ¬ходимости', β) вследствие необходимости, чтобы система законодательного права содержала применение общего по¬нятия к особенному, данному извне состоянию предметов и случаев — применение, которое является уже не спеку¬лятивным мышлением и развитием понятия, а рассудоч¬ным подведением частного под общее; γ) вследствие тре¬бующихся для принятия решений в действительности последних определений.
Примечание. Если позитивному праву и законам проти¬вопоставляются диктуемое сердцем чувство, склонность и произвол, то уж во всяком случае не философия признает подобные авторитеты. То обстоятельство, что насилие и тирания могут быть элементом позитивного права, явля¬ется для него чем-то случайным и не затрагивает его при¬роду. Ниже, в § 211—214, будет указано то место, где право должно стать позитивным. Здесь же те определения, кото¬рые там будут выведены, приводятся лишь для того, чтобы указать границу философского права и сразу же устранить возможное представление или даже требование, будто, по¬средством систематического развития философского права может быть создан кодекс позитивного права, т. е. такой, в каком нуждается действительное государство. Представ¬лять себе различие между естественным или философским правом и позитивным правом таким образом, будто они противоположны и противоречат друг другу, было бы со¬вершенно неверным; первое относится ко второму как ин¬ституции к пандектам7. Относительно исторического эле¬мента в позитивном праве, упомянутого в этом параграфе первым, истинно историческое воззрение, подлинно фило¬софскую точку зрения высказал Монтескье8; она сводится к тому, что законодательство вообще и его особые опреде-ления следует рассматривать не изолированно и абстракт¬но, а как зависимый элемент одной тотальности в связи со всеми остальными определениями, составляющими характер нации и эпохи; в этой связи они обретают свое истинное значение, а тем самым и свое оправдание. Рас-смотрение являющегося во времени процесса возникнове¬ния и развития правовых определений — это чисто истори¬ческое исследование, так же как познание их осмысленной последовательности, обнаруживающейся посредством срав¬нения их с уже наличными правовыми отношениями, об¬ладает в своей собственной сфере несомненными заслуга¬ми, но находится вне какой бы то ни было связи с фило-софским рассмотрением, если только развитие из истори-
[62]
ческих оснований само не смешивает себя с развитием из понятия, а историческое объяснение и оправдание не расширяется до в себе и для себя значимого оправдания. Это различие, которое очень важно и о котором не следует забывать, вместе с тем очень ясно: правовое определение может совершенно обоснованно и последовательно выте¬кать из обстоятельств и существующих правовых институ¬тов и тем не менее в себе и для себя быть неправовым и неразумным, как, например, множество определений римского частного права, совершенно последовательно вы¬текающих из таких институтов, как римская отцовская власть, римский брак. Но пусть даже правовые определе¬ния носят правовой и разумный характер, все же одно де¬ло — выявить в них то, что может истинно произойти толь¬ко посредством понятия, и совсем другое — показать исто¬рическую сторону их появления, те обстоятельства, случаи, потребности и события, которые привели к их установ¬лению. Подобное выявление и (прагматическое) познание их ближайших или более отдаленных исторических при¬чин часто называют объяснением или еще охотнее пости-жением, полагая, будто этим выявлением исторических причин сделано все или, вернее, все существенное, что только и требуется для постижения закона или правового института, тогда как на самом деле о подлинно существен¬ном, о понятии предмета при этом еще не сказано ни слова. Часто говорят также о римских, германских правовых по¬нятиях, о правовых понятиях как они определены в том или ином кодексе законов, между тем как там нет и речи о понятиях, а есть только общие правовые определения, рассудочные положения, правила, законы и т. д. Игнорируя это различие, удается также сдвинуть точку зрения и заме¬нить вопрос о подлинном оправдании оправданием обстоя¬тельствами, выводом из предпосылок, которые сами по себе столь же неприемлемы и т. д., и вообще поставить на место абсолютного относительное, внешнее явление — на место природы вещей. Когда историческое оправдание смешивает внешнее возникновение с возникновением из понятия, оно подчас бессознательно делает противоположное тому, что намеревалось сделать. Так, если показано, что возникно¬вение того или другого института при определенных об¬стоятельствах совершенно целесообразно и необходимо, и этим достигнуто то, чего требует историческая точка зрения, то, если считать это общим оправданием самой сути дела, из этого следует обратное, а именно, что, поскольку этих обстоятельств больше нет, данный институт тем са-
[63]
мым утратил свой смысл и свое право. Так, например, если в качестве довода в пользу сохранения монастырей указы¬вают на их заслуги в деле возделывания и заселения пу¬стошей, на сохранение ими учености посредством препо¬давания, переписывания рукописей и т. д. и эти заслуги рассматриваются как основание и определение их дальней¬шего существования, то из этого скорее следует, что в со¬вершенно изменившихся обстоятельствах они, во всяком случае в этом отношении, стали совершенно излишними, а их существование нецелесообразным. Поскольку истори-ческое значение, историческое установление и объяснение возникновения предмета и философское воззрение на его возникновение и понятие находятся в различных сферах, постольку их отношение друг к другу может быть безраз¬личным. Поскольку же это спокойное отношение не всегда соблюдается даже при рассмотрении научных вопросов, я приведу еще кое-какие соображения по этому вопросу, содержащиеся в учебнике господина Гуго9 «Lehrbuch der Geschichte des romischen Rechts», которые дадут нам также дальнейшее разъяснение вышеуказанной манеры противополагания. Господин Гуго говорит там (5 изд. § 53), «что Цицерон хвалит «Двенадцать таблиц», имея при этом в виду философов10», «философ же Фаворин11 относится к ним совершенно так, как с тех пор ряд великих философов относились к позитивному праву». Г-н Гуго там же раз и навсегда дает готовое объяснение подобному отношению которое, по его мнению, основано на том, что «Фаворин был так же далек от понимания «Двенадцати таблиц», как фило-софы от понимания позитивного права». Что касается наставления, данного философу Фаворину юристом Секстом Цецилием12, которое приводится у Геллия13 (Gellius, noct. Atti. XX.I), то в нем прежде всего высказывается пребывающий и истинный принцип оправдания того, что по своему содержанию лишь позитивно. «Non ignoras,— очев. хорошо говорит Цецилий Фаворину,— legum opportunita-tes et medelas pro temporum moribus et pro rerum publicarurn generibus, ас pro utilitata praesentium rationibus, proque vitiorum, quibus medendum est, fervoribus, mutari ac flecti, neque uno statu consistere, quin, ut facies coeli et maris, ita rerum atque fortunae tenapestatibus varientur. Quid salubrius visuni est rogatione illa Stoloms etc. quid utilius plebiscito Voconio etc.- quid tam necessarium existimatun est, quam lex Licinia etc.? Omnia tamen haec obliterata et operta sunt civitatis opulentia etc.»14. Эти законы постольку позитивны, поскольку их значение и целесообразность
[64]
коренятся в обстоятельствах и тем самым вообще имеют только историческую ценность, поэтому они и носят прехо¬дящий характер. Мудрость законодателей и правительств, проявившаяся в том, что они сделали и установили исходя из существующих обстоятельств и условий времени,— дело особое и должно быть оценено историей, и признание исто¬рии будет тем более глубоко, чем более оно будет поддер¬жано с философской точки зрения. Что же касается даль-нейшего оправдания «Двенадцати таблиц» от обвинений фаворина, то в этой связи я приведу в качестве примера еще одно высказывание Цецилия, в котором он применяет бессмертный обман рассудочного метода и его резонерства, состоящий в том, что в пользу дурного дела приводят вес¬кое основание, полагая, будто оно этим оправдано. В защи¬ту отвратительного закона, который по истечении срока ссуды давал право кредитору убить должника или продать его в рабство, а если было несколько кредиторов, то отре-зать от должника куски и таким образом разделить его между ними, причем если кто-нибудь отрежет слишком много или слишком мало, то из этого для него не должно возникнуть никакого юридического ущерба (пункт, кото¬рый весьма пригодился бы шекспировскому Шейлоку из «Венецианского купца» и был бы им с благодарностью принят),—в пользу этого закона Цецилий приводит то веское основание, что тем самым были упрочены верность и доверие друг к другу, и этот закон, именно из-за его отвратительности, никогда не применялся. В своем бес¬смысленном рассуждении он упускает из виду не только соображение, что именно этим установлением уничтожает¬ся упомянутое намерение — упрочить верность и доверие друг к другу договаривающихся сторон, но и то, что он сам непосредственно вслед за этим приводит в качестве при¬мера, что закон о лжесвидетельстве не оказал ожидаемого действия вследствие чрезмерной суровости установленного им наказания. А что имеет в виду г. Гуго, говоря, что Фаворин не понимал названного закона, сказать трудно; понять его может каждый школьник, и лучше всех понял бы этот столь выгодный для него пункт данного закона Шейлок; под пониманием г. Гуго имеет, по-видимому, в виду лишь ту рассудочную образованность, которая усматривает в по¬добном законе лишь веское основание и успокаивается на этом. В другом непонимании, в котором Цецилий также уличает Фаворина, философ может, не испытывая стыда, признаться, а именно в непонимании того, что jumentum (а не агсега), которое по закону необходимо дать больному,
[65]
чтобы доставить его в качестве свидетеля в суд, означает не только лошадь, но также повозку или телегу. Цецилий получил возможность извлечь из этого постановления еще одно доказательство превосходства и точности древних за¬конов, указывая на то, что они вникали даже в то, как до¬ставить в суд больного свидетеля, и делали различие не только между доставкой на лошади и в повозке, но даже между самими повозками, между крытой и мягкой, как поясняет Цецилий, и не столь удобной. Тем самым нам предоставляется сделать выбор между суровостью закона о несостоятельных должниках и незначительностью подоб¬ных определений, но заявить о незначительности такого рода вещей, а тем более их ученых объяснений означало бы нанести тягчайшее оскорбление этой и другой такого же рода учености.
В указанном учебнике Гуго ведет также речь о разумно¬сти римского права; я натолкнулся там на следующее: пос¬ле того как в разделе, посвященном периоду от возникно¬вения государства до составления Двенадцати таблиц, § 38 и 39, он говорит, «что у римлян было много потребностей и они вынуждены были работать, причем использовали упряжных и вьючных животных, встречающихся и у нас, что холмы и долины перемежались, что город стоял на хол¬ме и т. д.»,— данные, которые были, быть может, пред¬назначены для осуществления указания Монтескье, но в которых вряд ли может быть обнаружен его дух,— после всего этого он в § 40, правда, говорит, «что правовое со¬стояние этого времени было еще очень далеко от того, что¬бы удовлетворить высшим требованиям разума» (совер-шенно верно: римское семейное право, рабство и т. п. не удовлетворяют и самым незначительным требованиям разума), однако, переходя к следующим эпохам, г. Гуго забывает указать, в какую именно эпоху римское право удовлетворяло и удовлетворяло ли оно вообще когда-ни¬будь высшим требованиям разума. О классиках юриспруденции в эпоху высшего развития римского права как нау¬ки он, однако, в § 289 говорит: «...давно уже замечено, что классики юриспруденции получили философское образова¬ние», но «мало кто знает (благодаря многочисленным из¬даниям учебника г. Гуго это теперь знают многие), что нет писателей, которые в том, что касается последовательности умозаключений из данных принципов, столь заслужива¬ли бы быть поставленными в один ряд с математиками, а по бросающейся в глаза особенности в развитии поня¬тий — с творцом новейшей метафизики, как римские пра-
[66]
воведы; последнее, доказывает тот поразительный факт, что ни у кого мы не встречаем столько трихотомий, как у класси¬ков юриспруденции и у Канта»» Эта восхваляемая Лейб¬ницем последовательность представляет собой, несомнен¬но, существенное свойство науки о праве, как и математи¬ки, и вообще каждой рассудочной науки, но с удовлет¬ворением требований разума и с философской наукой эта рассудочная наука не имеет ничего общего. К тому же именно непоследовательность римских юристов и преторов следует считать одним из их величайших достоинств, кото¬рое позволяло им отступать от несправедливых и отврати¬тельных институтов; они были вынуждены callide измыш¬лять пустые словесные различия (называть, например, bonorum possessio то, что по существу было также наслед¬ством) и даже нелепые уловки (а нелепость есть также не¬последовательность), чтобы тем самым следовать букве «Двенадцати таблиц», например посредством fictio, ύπόχσιδιζ, что filia patroni есть filius15 (Heinecc. Antiq. Rom., lib. I, tit. II, § 24). Но уж просто смешно, что клас¬сики римской юриспруденции сопоставляются с Кантом на том основании, что у них встречается несколько трихо¬томических делений, в особенности на основании приведен¬ных в примечании 5 примеров, и что нечто подобное назы¬вается развитием понятий.
§ 4
Почвой права является вообще духовное, и его бли¬жайшим местом и исходной точкой — воля, которая сво¬бодна', так что свобода составляет ее субстанцию и определение и система права есть царство осуществлен¬ной свободы, мир духа, порожденный им самим как некая вторая природа.
Примечание. Что касается свободы воли, то здесь следует напомнить о прежнем способе познания. В качестве предпосылки принимали представление о воле и пытались вывести из него и фиксировать дефиницию воли; затем по способу тогдашней эмпирической пси-хологии из различных ощущений и явлений обычного сознания, таких, как раскаяние, вина и т. п., которые, как предполагалось, могут быть объяснены лишь исходя из свободы воли, выводилось так называемое доказатель¬ство того, что воля свободна. Однако еще удобнее проста считать, что свобода дана как факт сознания и что в нее надо верить. Что воля свободна и что есть воля и свобода — дедукция этого может быть, как уже было
[67]
указано (§ 2), дана лишь в связи целого. Основные черты этой предпосылки, заключающиеся в том, что дух есть ближайшим образом интеллигенция и что опре¬деления, посредством которых он в своем развитии дви¬жется вперед — от чувства через представление к мышлению,— это путь порождения себя как воли, кото¬рая в качестве практического духа вообще есть бли¬жайшая истина интеллекта,— эти основные черты я из¬ложил в моей «Энциклопедии философских наук» (Гейдельберг, 1817) и надеюсь, что мне удастся когда-нибудь дать дальнейшее развитие этих мыслей. Я тем более чувствую потребность внести этим, как я надеюсь, свой вклад в более основательное познание природы ду¬ха, что, как я там заметил, нелегко отыскать философ¬скую науку, которая находилась бы в таком плохом со-стоянии и была бы столь запущена, как учение о духе, именуемое обычно психологией16. В отношении указан¬ных в этом и в следующих параграфах введения момен¬тов понятия воли, которые суть результат упомянутой предпосылки, можно, впрочем, для облегчения представ¬ления сослаться на самосознание каждого человека. Каждый обнаружит в себе прежде всего способность абстрагироваться от всего, что есть, и также способность определять самого себя, полагать в себе посредством себя любое содержание и найти в своем самосознании примеры для дальнейших определений.
Прибавление. Свободу воли лучше всего объяснить указанием на физическую природу. Ибо свобода есть такое же основное определение воли, как тяжесть — основное определение тела. Когда говорят — материя тяжела, можно предположить, что этот предикат лишь случаен, но на самом деле это не так, ибо в материи нет ничего нетяжелого, вернее, она сама есть тяжесть. Тя¬жесть составляет тело и есть тело. Так же обстоит дело со свободой и волей, ибо свободное есть воля. Воля без свободы — пустое слово, так же как свобода дей¬ствительна лишь как воля, как субъект. Что же касается связи между мышлением и волей, то об этом можно за¬метить следующее. Дух есть вообще мышление, и чело¬век отличается от животного мышлением. Однако не следует представлять себе, что человек, с одной стороны, мыслящий, с другой — вопящий, что у него в одном кар¬мане — мышление, в другом — воля, ибо это было бы пустым представлением. Различие между мышлением и волей — лишь различие между теоретическим и прак-
[68]
тическим отношением, но они не представляют собой двух способностей — воля есть особый способ мышле-ния: мышление как перемещающее себя в наличное бытие, как влечение сообщить себе наличное бытие.
Это различие между мышлением и волей можно вы-разить следующим образом. Мысля предмет, я превра-щаю его в мысль и лишаю всего чувственного: я превращаю его в нечто существенно и непосредственно мое, ибо лишь в мышлении я у себя, лишь постижение есть проникновение в предмет, который больше не про¬тивостоит мне: я лишил его своеобразия, которым он обладал для себя и посредством которого противостоял мне. Подобно тому как Адам говорит Еве, ты плоть от плоти моей и кость от костей моих17, так дух говорит, это дух от моего духа, и чуждость исчезает. Каждое представление есть обобщение, а оно принадлежит мыш¬лению, Обобщить нечто — значит мыслить его. Я есть мышление и вместе с тем всеобщее. Когда я говорю Я, я отбрасываю в нем всякую особенность, характер, природные свойства, знание, возраст. Я есть нечто со¬вершенно пустое, точка, оно просто, но в этой простоте деятельно. Передо мной пестрая картина мира, я про¬тивостою ему и в этом моем отношении к нему уничто¬жаю противоположность между мной и им, делаю это содержание моим. Я находится в мире у себя, когда Я знает мир, и еще более, когда оно его постигло. Таково теоретическое   отношение.   Напротив,   практическое отношение начинает с мышления, с самого Я и пред¬ставляется с самого начала как противоположное, потому что оно с самого начала устанавливает разделе¬ние. Будучи практичен, деятелен, т. е. совершая дей¬ствия, я определяю себя, а определять себя и означает полагать различие. Но эти различия, которые я полагаю, суть также мои, определения принадлежат мне, и цели, к которым меня .влечет, принадлежат мне. Даже если я выпускаю эти определения и различия, т. е. полагаю их в так называемый внешний мир, они все-таки остают¬ся моими: они суть то, что я произвел, сделал, они но¬сят на себе следы моего духа. Если в этом состоит раз¬личие между теоретическим и практическим подходами, то теперь следует указать, каково отношение между ними. Теоретическое по существу содержится в практи¬ческом, их нельзя представить себе разъединенными, ибо невозможно обладать волей без интеллекта. Напро¬тив, воля содержит в себе теоретическое: воля определя-
[69]
ет себя; это определение есть ближайшим образом нечто внутреннее: то, что я хочу, я представляю себе, оно есть для меня предмет. Животное действует, подчиняясь инстинкту, побуждаемое внутренним чувством, и тем самым также относится практически, но оно не обладает волей, так как не представляет себе то, чего желает. Но без воли невозможно также относиться теоретически или мыслить, ибо, мысля, мы деятельны. Содержание мыслимого получает, правда, форму сущего, но это су¬щее есть нечто опосредствованное, положенное нашей деятельностью. Следовательно, эти различия нераздель¬ны: они одно и то же, и в каждой деятельности, как мышления, так и воления, обнаруживаются оба момента.
§ 5
Воля содержит в себе α) элемент чистой неопре-деленности или чистой рефлексии я в себя, в которой растворено всякое ограничение, всякое содержание, непосредственно данное и определенное природой, пот¬ребностями, вожделениями, влечениями или чем бы то ни было; это — безграничная бесконечность абсолютной абстракции или всеобщности, чистое мышление самого себя.
Примечание. Те, кто рассматривают мышление как особую своеобразную способность, отделенную от воли, в качестве также своеобразной способности и даже ста¬вят мышление ниже воли, особенно доброй воли, сразу же обнаруживают, что ничего не знают о природе воли; это замечание нам еще часто придется делать, говоря о данном предмете. Если одна определенная здесь сторона воли, абсолютная возможность абстрагироваться от лю¬бого определения, в котором я себя нахожу или которое положено мною в меня, бегство от всякого содержания как ограничения,—если одна эта сторона есть то, к чему воля определяет себя как к свободе или что пред-ставление фиксирует для себя как свободу, то это нега¬тивная, или рассудочная, свобода. Это свобода пустоты, которая, возведенная в действительный образ и страсть и оставаясь вместе с тем только теоретической, представляет собой в области религии фанатизм ин¬дусского чистого созерцания, а обращаясь к действи¬тельности, становится как в области политики, так и в области религии фанатизмом разрушения всего суще¬ствующего общественного порядка и устранением всех подозреваемых в приверженности к порядку, а также
[70]
уничтожением каждой пытающейся вновь утвердиться организации. Лишь разрушая что-либо, эта отрицатель¬ная воля чувствует себя существующей; она полагает, правда, что стремится к какому-либо позитивному состоянию, например к всеобщему равенству или к всеобщей религиозной жизни, но на самом деле она не хочет позитивной действительности этого состояния, ибо такая действительность тотчас же установит какой-либо порядок, какое-либо обособление как учреждений, так и индивидов, а между тем именно из уничтожения этого обособления и объективной определенности возникает самосознание этой отрицательной свободы. Таким об¬разом, то, к чему она, как ей кажется, стремится, уже для себя может быть лишь абстрактным представлением, а осуществление этого — лишь фурией разрушения.
Прибавление. В этом элементе воли заключено, что я могу освободиться от всего, отказаться от всех целей, абстрагироваться от всего. Только человек может отка¬заться от всего, даже от своей жизни: он может совер¬шить самоубийство. Животное этого не может; оно всег¬да остается лишь отрицательным, остается в чуждом ему определении, к которому оно лишь привыкает. Человек есть чистое мышление самого себя, и, лишь мысля, человек есть эта сила, эта способность сообщить себе всеобщность, т. е. погасить всякую особенность, всякую определенность. Эта негативная, или рассудочная, сво¬бода одностороння, однако в этой односторонности всегда содержится существенное определение, поэтому ее не следует отбрасывать, но недостаток рассудка со¬стоит в том, что он возводит одностороннее определение в ранг единственного и высшего. В истории эта форма свободы часто встречается. У индусов, например, выс¬шим считается пребывание лишь в знании своего просто¬го тождества с собой, в этом пустом пространстве своей внутренней глубины, подобно бесцветному свету в чистом созерцании, и отказ от всякой жизненной дея-тельности, всякой цели, всякого представления. Таким способом человек становится Брахмой; между конечным человеком и Брахмой нет больше различия: всякое раз¬личие исчезло в этой всеобщности. Конкретнее эта фор¬ма проявляется в деятельном фанатизме в области как политической, так и религиозной жизни. Сюда относит¬ся, например, период террора во времена Французской революции, когда должно было быть уничтожено всякое различие талантов, всякого авторитета. Это было время
[71]
содрогания, потрясения, непримиримости по отношению ко всему особенному, ибо фанатизм стремится к абст-рактному, а не к расчленению: если где-либо выступают различия, он считает это противным своей неопределен¬ности и упраздняет их. Поэтому-то в период революции народ вновь разрушал институты, которые он сам соз¬дал, ибо каждый институт противен абстрактному само¬сознанию равенства.
§ 6
β) Я есть также переход от лишенной различия нео¬пределенности к различению, определению и полаганию определенности как содержания или предмета. Это содер¬жание может быть, далее, данным природой или порожден¬ным из понятия духа. Посредством этого полагания самого себя как определенного Я вступает вообще в наличное бытие', это — абсолютный момент конечности или обособ¬ления Я.
Примечание. Этот второй момент определения, так же как и первый, есть негативность, снятие в качестве первого, а именно снятие первой абстрактной негативности. По¬добно тому как особенное содержится во всеобщем, второй момент уже содержится в первом и есть лишь полагание того, что первый уже есть в себе; первый момент как первое для себя не есть истинная бесконечность или конкретная всеобщность, понятие, а лишь нечто определенное, односто¬роннее; потому что он есть абстракция от всякой опреде¬ленности, он сам не есть без определенности, и то, что он в качестве абстрактного должен быть односторонним, и есть его определенность, недостаточность и конечность. Разли¬чение и определение обоих названных моментов мы нахо¬дим в философии Фихте, а также в философии Канта и т. д., но Я в философии Фихте — мы остановимся лишь на ней — как неограниченное (в первом положении фихтевского «Наукоучения») взято всецело как позитивное (оно есть, таким образом, рассудочная всеобщность, рас¬судочное тождество), так что это абстрактное Я есть для се¬бя истинное, и поэтому к нему далее (во втором положе¬нии) присоединяется ограничение — негативное вообще, будь то в качестве данной, внешней границы или в ка¬честве собственной деятельности Я Постижение негатив¬ности, имманентной по всеобщей или тождественном, как в Я, было следующим шагом, который должна была сделать спекулятивная философия,— потребность, о которой не по¬дозревают те, кто не постигает дуализма бесконечности и
[72]
конечности даже в имманентности и абстракции, как его постигает. Фихте.
Прибавление. Этот второй момент являет себя как противоположный первому; его следует понимать в его об¬щем виде: он принадлежит свободе, но не составляет всю свободу. Я переходит здесь от лишенной различий неопре¬деленности к различению, к полаганию определенности как некоего содержания и предмета. Я не только водит, но водит нечто. Воля, которая, как мы разъяснили в преды¬дущем параграфе, водит только абстрактно всеобщее, ни¬чего не водит и поэтому не есть воля. Особенное, что волит воля, есть ограничение, ибо воля, чтобы быть волей, должна вообще себя ограничивать. То, что воля нечто волит, есть ограничение, отрицание. Таким образом, обособление есть то, что, как правило, именуется конечностью. Рефлексия обычно считает первый момент, т. .е. неопределенное, абсолютным и высшим, напротив, ограниченное — лишь отрицанием этой неопределенности. Однако эта неопре¬деленность сама только отрицание по отношению к опре¬деленному, по отношению к конечности: я есть это одино¬чество и абсолютное отрицание. Следовательно, неопре¬деленная воля столь же одностороння, как и воля, пре¬бывающая только в определенности.
§ 7
γ) Воля есть единство этих обоих моментов, рефлектированная в себя и тем самым возвращенная к всеобщности особенность, единичность, самоопределение Я, заключаю¬щееся в том, что оно полагает себя одновременно и как отрицательное самого себя, а именно как определенное, ограниченное, и как остающееся у себя в своем тождестве с собой и всеобщности и смыкающееся в определении лишь с самим собой. Я определяет себя, поскольку оно есть со¬отношение негативности с самой собой; в качестве этого соотношения с собой оно безразлично к этой определеннос¬ти, знает ее как свою и идеальную, как простую возмож¬ность, которой оно не связано и в которой оно есть только потому, что полагает себя в ней. Это и есть свобода воли, которая составляет ее понятие, или субстанциальность, ее тяжесть, так же как тяжесть составляет субстанци¬альность тела.
Примечание. Каждое самосознание знает себя как все¬общее — как возможность абстрагироваться от всего опре¬деленного, как особенное с определенным предметом, содержанием, определенной целью. Однако эти оба момен-
[73]
та — лишь абстракции; конкретное и истинное (а все истинное конкретно) есть всеобщность, имеющая своей противоположностью особенное, которое посредством реф¬лексии в себя уравнено со всеобщим. Это единство есть единичность, но не в своей непосредственности как еди¬ница, как единичность в представлении, а по своему поня¬тию (Энциклопедия философских наук, § 112—114), или, другими словами, эта единичность по существу не что иное, как само понятие. Два первых момента — что воля может от всего абстрагироваться и что она также и определена — собой или чем-то другим — легко допускаются и постига¬ются, так как для себя они неистинные рассудочные моменты, но третий, истинный и спекулятивный (а все истинное, поскольку оно постигается в понятии, может мыслиться лишь спекулятивно), есть то, во что рассудок, всегда называющий понятие непонятным, отказывается вникать. Доказательство и ближайшее разъяснение этого наиболее глубокого в спекуляции, бесконечности как негативности, соотносящейся с самой собой, этого последнего источника всякой деятельности, жизни и сознания, отно¬сится к сфере логики как чисто спекулятивной филосо¬фии. Здесь можно еще заметить лишь то, что когда говорят: воля всеобща, воля определяет себя,— то этим уже выра-жают, что воля есть предполагаемый субъект, или суб¬страт, но она не есть нечто готовое и всеобщее до своего определения, до снятия и идеализации этого определения, а есть воля лишь как эта себя в себе опосредующая деятельность и возвращение к себе.
Прибавление. То, что мы, собственно, называем волей, содержит в себе оба вышеназванных момента. Я как тако¬вое есть прежде всего чистая деятельность, всеобщее, находящееся у себя; но это всеобщее определяет себя, по¬скольку оно уже не находится у себя, а полагает себя как другое и перестает быть всеобщим. Третий же момент состоит в том, что Я в этом ограничении, в этом другом, находится у самого себя, что, определяя себя, Я все-таки остается у себя и не перестает удерживать всеоб¬щее. Это и есть конкретное понятие свободы, между тем как оба предшествовавших момента оказались всецело абстрактными и односторонними. Этой свободой мы обла¬даем уже в форме чувства, например в дружбе и любви. Здесь мы не односторонни в себе, а охотно ограничиваем себя в отношении другого лица, но знаем себя в этом огра¬ничении самими собой. В определенности человек не дол¬жен чувствовать себя определяемым; рассматривая другое
[74]
как другие, он лишь тогда обретает ощущение себя. Следо¬вательно, свобода заключается не в неопределенности и не в определенности, но есть то и другое. Воля, ограничи¬вающаяся только этим, свойственна упрямцу, которому представляется, что он несвободен, если не обладает этой волей. Но воля не связана с чем-то ограниченным, а должна стремиться дальше, ибо природа воли не есть эта одно¬сторонность и связанность; свобода состоит в том, чтобы хотеть определенное, но в этой определенности быть у себя и вновь возвращаться во всеобщее.
§ 8
Дальнейшая определенность обособления (β § 6) со¬ставляет различие форм воли: а) поскольку определен¬ность есть формальная противоположность между субъек¬тивным и объективным как внешним непосредственным существованием, это формальная воля как самосознание, преднаходящая внешний мир, и в качестве единичности, возвращающейся в этой определенности в себя, она есть процесс, посредством которого субъективная цель через опосредование деятельности и некоего средства перево¬дится в объективность. В духе, каков он есть в себе и для себя, в котором определенность есть просто свое и истин¬ное (Энциклопедия, § 414), отношение сознания состав¬ляет лишь одну из сторон явления воли, здесь не имеющей уже значения для себя.
Прибавление. Рассмотрение определенности воли — де¬ло рассудка и ближайшим образом не спекулятивно. Воля вообще определена не только в смысле содержания, но и в смысле формы. Определенность формы есть цель и осу¬ществление цели. Цель есть ближайшим образом лишь нечто мое внутреннее, субъективное, но эта цель должна стать также и объективной, избавиться от своего недостат¬ка, перестать быть только субъективной. Здесь можно за-дать вопрос о причине этого недостатка. Если то, что обладает недостатком, не стоит вместе с тем над своим Недостатком, то для него недостаток не есть недостаток. Для нас животное есть нечто недостаточное, для себя оно не таково. Цель, поскольку она еще только наша, есть для нас недостаток, ибо свобода и воля для нас — единство субъективного и объективного. Следовательно, цель долж¬на быть положена объективно, и этим она обретает не но¬вое одностороннее определение, а лишь свою реализа¬цию.
[75]
§9
b) Поскольку определения воли вообще суть ее соб¬ственные определения, ее рефлектированное в себя обособ¬ление, они составляют содержание: Это содержание в ка¬честве содержания воли есть для нее, согласно указанной в а) форме. Цель, отчасти внутренняя или субъективная в представляющем волении, отчасти осуществлённая, до¬стигнутая через опосредованно деятельности, переводящей субъективное в объективность.
§ 10
Это содержание, или различенное определение, воли ближайшим образом непосредственно. Таким образом, воля свободна лишь в себе, или для нас, или она вообще есть воля в ее понятии. Лишь имея своим предметом саму себя, воля есть для себя то, что она есть в себе.
Примечание. Конечность состоит, согласно этому опре¬делению, в том, что то, что нечто есть в себе или по своему понятию, есть существование или явление, отлич¬ное от того, что оно есть для себя; так, например, абстракт¬ная внеположность природы есть в себе пространство, а для себя — время. Здесь следует сделать два замечания. Во-первых, так как истинна только идея, то, если мы берем предмет (или определение) лишь таковым, как он есть в себе или в понятии, мы еще не имеем его в его истине; за¬тем, что всякое нечто, как оно есть в понятии или в себе, также и существует, и это существование есть собственный образ предмета (как, например, выше — пространство); имеющееся в конечном различение в себе бытия и для себя бытия составляет вместе с тем его только наличное бытие или явление (непосредственный пример этого будет дан ниже, при рассмотрении природной воли, а затем фор¬мального права и т. д.). Рассудок останавливается на в себе бытии и называет свободу, взятую со стороны этого в себе бытия, способностью, тогда как она есть только возможность. Но он рассматривает это определение как абсолютное и вечное и считает его отношение к тому, что оно водит, вообще к его реальности лишь применением к данному материалу, не принадлежащим к сущности свободы; тем самым он имеет дело лишь с абстракцией свободы, а не с ее идеей и истиной.
Прибавление. Воля, которая есть воля лишь по своему понятию, в себе свободна, но одновременно и несвободна, ибо подлинно свободной она была бы только в качестве истинно определенного содержания, тогда она свободна для
[76]
себя, имеет своим предметом свободу, есть свобода. То, что есть только по своему понятию, только в себе, есть лишь непосредственно, лишь природно. Это нам знакомо также из области представлений. Дитя — человек в себе, облада¬ет разумом только в себе, есть возможность разума и свободы и, таким образом, свободно лишь по понятию. То, что есть только в себе, не есть в своей действительности. Человек, разумный в себе, должен, созиданием самого себя, выйти за свои пределы, но вместе с тем и достигнуть углубления в себя, чтобы стать разумным и для себя.
§ 11
Воля, свободная сначала только в себе, есть непосред¬ственная, или природная, воля. Определения различия, полагаемого в воле определяющим самого себя понятием, являют себя в непосредственной воле как непосредствен¬но наличное содержание: это влечения, вожделения, склонности, посредством которых воля находит себя опре¬деленной от природы. Это содержание вместе с его разви¬тыми определениями исходит, правда, из разумности воли и, таким образом, в себе разумно, но, отпущенное в такую форму непосредственности, оно еще не дано в форме разум¬ности. Хотя для меня это содержание и есть вообще мое, однако форма разумности и упомянутое содержание еще различны, таким образом, воля есть конечная в себе воля.
Примечание. Эмпирическая психология сообщает и описывает эти влечения, склонности и основанные на них потребности так, как она их преднаходит или мнит, что преднаходит в опыте, и пытается обычным способом клас¬сифицировать этот данный материал. О том, что представ¬ляет собой объективное этих влечений и каково оно в своей истине без той формы неразумности, в которой оно есть влечение, и какой оно имеет вместе с тем образ в своем существовании,— обо всем этом будет сказано ниже.
Прибавление. Влечения, вожделения, склонности име¬ет и животное, но у животного нет воли, и оно должно подчиняться влечению, если ничто внешнее его от этого не Удерживает. Человек же как нечто совершенно неопреде¬ленное стоит над влечениями и может определять и пола¬гать их в качестве своих. Влечение заключено в природе, но то, что я полагаю его в это я, зависит от моей води, которая, следовательно, не может ссылаться на то, что влечение заключено в природе.
[77]
§ 12
Система этого содержания в том виде, как оно непо¬средственно преднаходится в воле, существует лишь как множество многообразных влечений, каждое из которых есть наряду с другими вообще мое и вместе с тем всеоб¬щее и неопределенное, удовлетворить которое можно посредством множества предметов и способов. Благодаря тому что воля в этой двойной неопределенности дает себе форму единичности (§ 7), она — решающая, и лишь как решающая воля вообще, она — действительная воля.
Наряду с выражением решить что-либо (beschlieBen), т. е. покончить с неопределенностью, в которой как одно, так и другое содержание лишь возможно, в нашем языке существует и выражение решиться (sich entschliefien), поскольку сама неопределенность воли в качестве нейт¬ральной, но бесконечно оплодотворенной, в качестве первичного зародыша всякого наличного бытия, содержит в себе определения и цели и порождает их только из себя.
§ 13
Посредством решения воля полагает себя как воля определенного индивида и как отличающая себя во-вне от другого. Однако помимо этой конечности как сознания (§8) непосредственная воля из-за различия ее формы и ее содержания (§ 11) формальна, ей принадлежит лишь абстрактное решение как таковое, и содержание еще не есть содержание и произведение ее свободы.
Примечание. Для интеллекта как мыслящего предмет и содержание остается всеобщим, он сам выступает как всеобщая деятельность. В воле всеобщее имеет вместе с тем существенно значение моего как единичности, а в непо¬средственной, т. е. формальной, воле как абстрактной, еще не наполненной ее свободной всеобщностью, единичности. В воле и начинается поэтому собственно конечность ин¬теллекта, и лишь благодаря тому что воля вновь поднима¬ется до мышления и сообщает своим целям имманентную бесконечность, она снимает различие между формой и содержанием и делает себя объективной, бесконечной волей. Мало поэтому понимают в природе мышления и воления те, кто полагает, что в воле вообще человек беско¬нечен, в мышлении же он или даже сам разум ограничен. Поскольку мышление и ведение еще отличны друг от дру¬га, истинно как раз обратное, и мыслящий разум в качестве воли и состоит в том, что решается стать конечным,
Прибавление. Воля, которая ничего не решает, не есть
[78]
действительная воля; бесхарактерный человек никогда не приходит к решению. Причина колебания может заклю¬чаться и в нежности души, которая знает, что в определе¬нии она вступает в область конечного, ставит себе грани¬цу и отказывается от бесконечности: она же не хочет отказаться от тотальности, к которой стремится. Такая душа мертва, хотя она и хочет быть прекрасной. Кто хочет совершить великое, говорит Гёте, должен уметь ограничи¬вать себя18, Лишь благодаря решению человек вступает в действительность, как бы тяжело это ему ни было, ибо косность не хочет выходить из состояния глубоких раз¬мышлений, в которых она сохраняет Всеобщую возмож¬ность. Но возможность еще не есть действительность. Поэтому воля, уверенная в себе, не теряет себя в опре¬деленном.
§ 14
Конечная воля как лишь со стороны формы рефлектирующееся в себя и у себя сущее бесконечное Я (§ 5) стоит над содержанием, различными влечениями, а также и даль¬нейшими отдельными видами их осуществления и удов¬летворения; вместе с тем оно в качестве лишь формально бесконечного связано этим содержанием как определением своей природы и своей внешней действительности; однако в качестве неопределенного Я оно не связано тем или иным содержанием (§ 6 и 11). Это содержание есть тем самым для рефлексии Я в себя лишь возможное, которое может или не может быть моим, а Я — возможность определить себя к тому или другому содержанию — выбирать между теми или другими внешними для него с этой стороны определениями.
§15
Свобода воли, взятая со стороны этого определения, есть произвол, в котором содержатся оба этих момента: свободная, абстрагирующая от всего рефлексия и зави¬симость от внешне или внутренне данных содержания и материи. Так как это содержание, в себе необходимое в качестве цели, вместе с тем определено по отношению к этой рефлексии как возможное, то произвол есть случай-ность как она есть в качестве воли.
Примечание. Наиболее обычное представление о сво¬боде есть представление о произволе; рефлексия останав¬ливается на полпути между волей, определяемой лишь естественными влечениями, и в себе и для себя свободной
[79]
волей. Когда говорят, что свобода состоит вообще в том, чтобы делать все, что угодно, то подобное представление, свидетельствует о полнейшем отсутствии культуры мысли, в котором нет и намека на понимание того, что есть сами в себе и для себя свободная воля, право, нравственность и т. д. Рефлексия, формальная всеобщность и единство самосознания есть абстрактная уверенность воли, в своей свободе, но она еще не есть ее истина, потому что она еще не имеет саму себя своим содержанием и целью, и субъективная сторона есть, следовательно, нечто другое, чем предметная; поэтому содержание этого самоопределе¬ния и остается только чем-то конечным. Произвол есть не воля в ее истине, а воля в качестве противоречия. В споре, который вели преимущественно в эпоху господства Вольфовой метафизики и который сводился к тому, дей¬ствительно ли воля свободна, или знание о ее свободе следует считать иллюзией, речь шла по существу о произ¬воле. Детерминизм справедливо противопоставлял уве-ренности этого абстрактного самоопределения содержание, которое в качестве преднайденного не содержится в этой уверенности и потому приходит к ней извне, хотя это извне и есть влечение, представление, вообще любым об¬разом так наполненное сознание, что содержание не есть составной элемент самоопределяющей деятельности как таковой. Стало быть, так как лишь формальный элемент свободного самоопределения имманентен произволу, а другой элемент есть нечто ему данное, то произвол, если он выступает в качестве свободы, можно действительно назвать иллюзией. Во всякой рефлективной философии, например в философии Канта, а затем в философии Фриза, представляющей собой доведенное до конца разжи¬жение Кантовой философии, свобода не что иное, как эта формальная самодеятельность.
Прибавление. Имея возможность определить себя в том или другом направлении, т. е. имея возможность выбирать, я обладаю произволом, тем, что обычно называют свободой. Выбор, который находится в моем распоряжении, заключен во всеобщности воли, в том, что я могу сделать моим то или другое. Это мое в качестве особого содержания не со¬ответствует мне, следовательно, отделено от меня и есть только возможность быть моим, так же как и я есть только возможность сомкнуться с ним. Выбор зависит поэтому от неопределенности Я и от определенности некоего содержа¬ния. Следовательно, воля из-за этого содержания не сво¬бодна, хотя формально она имеет в себе бесконечность;
[80]
ей не соответствует ни одно из-этих-содержания, ни в одном из них она не находит поистине саму себя. В произволе содержится то, что содержание определяется быть моим не благодаря природе моей воли, а благодаря случайности: следовательно, я также завишу от этого содержания — в этом и состоит противоречие, заключенное в произволе. Обыкновенный человек полагает, что он свободен, если ему дозволено действовать по своему произволу, между тем именно в произволе заключена причина его несвободы. Если я хочу разумного, то я поступаю не как обособленный индивид, а согласно понятиям нравственности вообще; в нравственном поступке я утверждаю значимость не самого себя, а сути. Совершая же нечто превратное, человек больше всего проявляет свою обособленность. Разумное— это дорога, по которой ходит каждый, на которой никто не выделяется. Когда великие художники завершают свое творение, можно сказать: да, таким оно должно быть; ины¬ми словами, обособленность художника совершенно исчез¬ла и в произведении не проявляется какая-либо манера. У Фидия нет своей манеры, самый образ живет и выступает из камня. Но чем хуже художник, тем отчетливее мы видим его самого, его обособленность и произвол. Если в рассмотрении произвола остановиться на том, что человек может хотеть того или иного, то это, правда, есть его свобода; однако если твердо помнить, что содержание дано, то человек определяется им и именно в этом аспекте уже не свободен.
§ 16
 Воля может отказаться (§ 5) от того, что она выбрала посредством своего решения (§ 14). Но посредством этой возможности, выходя таким же образом за пределы вся¬кого другого содержания, полагаемого ею вместо преж¬него, и продолжая это до бесконечности, воля не выходит за пределы конечности, ибо каждое такое содержание от¬лично от формы, тем самым конечно и противоположно определенности, есть неопределенность — нерешитель-ность, или абстракция, лишь другой, также односторон¬ний момент.
§ 17
Противоречие, которое есть произвол (§ 15), прояв¬ляется в качестве диалектики влечений и склонностей в том, что они мешают друг другу, что удовлетворение одного требует подавления другого и пожертвования
[81]
удовлетворением другого и т. д., а так как влечение есть лишь простое направление своей определенности, тем са¬мым не имеет меры в самом себе, то это подавляющее или жертвующее определение есть случайное решение произвола независимо от того, действует ли он на основе рассудочного расчета: какое влечение даст больше удовлет¬ворения, или исходя из других соображений.
Прибавление. Влечения и склонности суть ближайшим образом содержание воли, и лишь рефлексия выше их, но эти влечения сами становятся движущими силами, теснят друг друга, мешают друг другу и все требуют удовлетворе¬ния. Если я оттесняю все другие влечения, чтобы отдаться одному из них, я оказываюсь в разрушительной ограни¬ченности, ибо тем самым я отказался от моей всеобщности, которая есть система всех влечений. Столь же мало дей¬ственно и простое подавление влечений, к чему обычно прибегает рассудок, поскольку нельзя указать меру этого предписания, и подобное требование завершается обычно скукой общих фраз.
§ 18
В отношении оценки влечений диалектика проявляется в том, что в качестве имманентных, тем самым позитив¬ных, определения непосредственной воли добры; человек, таким образом, признается от природы добрым. Поскольку же они определения природные, следовательно, вообще противоположны свободе и понятию духа и негативны, их надо истребить, и человек признается, таким образом, от природы злым. С этой точки зрения решение в пользу того или другого утверждения также принадлежит произ¬волу.
Прибавление. Христианское учение, согласно которому человек от природы зол, выше другогоучения, признающе¬го его от природы добрым; в его философском истолковании христианское учение следует понимать следующим обра¬зом. В качестве духа человек есть свободное существо, которое по своему назначению не должно допускать, чтобы его определяли природные импульсы; Поэтому че¬ловек в его непосредственном и некультурном состоянии находится в положении, в котором он не должен нахо-диться и от которого он должен освободиться. В этом состоит смысл учения о первородном грехе, без которого христианство не было бы религией свободы.
[82]
§ 19
В требовании очищения влечений заключается общее представление, согласно которому они освобождаются от формы своей непосредственной природной определенности и от субъективности и случайности содержания и воз¬вращаются к своей субстанциальной сущности. Истинное в этом неопределенном требовании состоит в том, что влечения должны быть разумной системой волеопределения; такое их понимание, развитое из понятия, и есть содержание науки о праве.
Примечание. Содержание этой науки во всех его отдель¬ных моментах, таких, как право, собственность, мораль¬ность, семья, государство и т. д., можно излагать в такой форме: человек от природы обладает влечением к праву, а также влечением к собственности, к моральности, также влечением к половой любви, влечением к общению и т. д. Если вместо этой формы эмпирической психологии хотят придать изложению философский характер, то в соответ¬ствии с тем, что, как было замечено выше, в новейшее время считалось — и еще поныне считается — философи¬ей, его получить нетрудно: достаточно сказать, что человек находит в себе как факт своего сознания, что он водит пра¬во, собственность, государство и т. д. В дальнейшем высту¬пит другая форма того же содержания, которая здесь яв¬ляет себя в виде влечений, а именно форма обязанностей.
§ 20
Рефлексия, обращенная на влечения, представляя, оценивая, сопоставляя их друг с другом, а затем с их средствами, следствиями и с целостным их удовлетворе¬нием — со счастьем, вносит в этот материал формальную всеобщность и очищает его таким внешним способом от его грубости и варварства. В этом выявлении всеобщности мышления и состоит абсолютная ценность культуры, (ср. § 187).
Прибавление. В идеале счастья мысль уже обладает властью над природной силой влечений, так как она уже не удовлетворяется минутным счастьем, а требует его полно¬ты. Это постольку связано с культурой, поскольку и она требует всеобщего. В идеале счастья заключены два момен¬та: во-первых, всеобщее, которое выше всех особенностей; во так как содержание этого всеобщего опять-таки лишь всеобщее наслаждение, то здесь вновь выступает единичное и особенное, следовательно, конечное и приходится возвра¬щаться к влечению. Поскольку содержание счастья заклю-
[83]
чено в субъективности и ощущении каждого, то эта все¬общая цель в свою очередь носит частный характер, и в ней' еще нет, следовательно, подлинного единства содержания и формы.
§ 21
Но истина этой формальной всеобщности, которая для себя неопределенна и преднаходит свою определенность в этом материале, есть сама себя определяющая все¬общность, воля, свобода. Имея всеобщность, саму себя как бесконечную форму своим содержанием, предметом и целью, она есть не только в себе, но и для себя свободная воля — истинная идея.
Примечание. Самосознание воли как вожделение, вле¬чение чувственно и, подобно чувственному вообще, обозна¬чает внешнее и тем самым вне-себя-бытие самосознания. Рефлектирующая воля содержит два элемента — упомяну¬тый чувственный и мыслящую всеобщность; в себе и для себя сущая воля имеет своим предметом саму волю как таковую, следовательно, себя в своей чистой всеобщнос¬ти — во всеобщности, состоящей в том, что непосредствен-ность природности и частность, которой природность обре¬менена и которая создается рефлексией, в ней снимаются. Это снятие и возвышение во всеобщность есть то, что называется деятельностью мышления. Самосознание, очи¬щающее и возвышающее свой предмет, содержание и цель до этой всеобщности, совершает это в качестве мышления, пролагающего себе путь в воле. Здесь мы достигли того пункта, где становится ясным, что воля есть истинная, свободная воля только как мыслящий интеллект. Раб не знает своей сущности, своей бесконечности, свободы, не знает себя как сущность; а то, что он не знает себя таковым, означает, что он не мыслит себя. Это самосознание, пости¬гающее себя посредством мышления как сущность и тем самым освобождающееся от всего случайного и неистин¬ного, составляет принцип права, моральности и всей нрав¬ственности. Те, кто в философском понимании говорят о праве, моральности, нравственности и при этом хотят исключить мышление, отсылая к чувству, сердцу и душе, к вдохновению, выражают этим то достойное величайшего презрения состояние мысли и науки, когда даже сама нау¬ка, погруженная в последнюю степень отчаяния и усталос-ти, утверждает в качестве своего принципа варварство и отсутствие мысли и в той мере, в какой это зависело бы от
[84]
дее, лишила бы человека всякой истины, ценности и до¬стоинства.
Прибавление. Истиной в философии называется соот¬ветствие понятия реальности. Тело, например, есть реаль¬ность, душа — понятие; но душа и тело должны соответ¬ствовать друг другу. Поэтому мертвый человек еще есть существование, но уже не истинное, а лишь лишенное понятия наличное бытие, поэтому мертвое, тело подверга¬ется гниению. Так и воля истинна тогда, когда то, что она водит, ее содержание, тождественно с ней, когда, следо-вательно, свобода водит свободу.
§ 22
В себе и для себя сущая воля истинно бесконечна, ибо ее предмет есть она сама и тем самым этот предмет не есть для нее ни другое, ни предел, а в нем она лишь возврати¬лась в саму себя. Далее, она есть не просто возможность, предрасположенность, способность (potentia), а действи¬тельно бесконечное (infinitum actu), потому что наличное бытие понятия или его предметная внешность есть само внутреннее.
Примечание. Поэтому когда говорят только о свободной воле как таковой без определения, что она есть в себе и для себя свободная воля, то говорят лишь о предрасполо¬женности к свободе или о природной и конечной воле (§ 11) и именно тем самым, несмотря на словоупотребление и мнение, не о свободной воле. Поскольку рассудок постигает бесконечное лишь как нечто отрицательное, а тем самым как потустороннее, то он полагает, что оказывает беско¬нечному тем больше чести, чем больше отодвигает его от себя вдаль и отстраняет от себя как нечто чуждое. В сво¬бодной воле истинно бесконечное обладает действитель¬ностью и наличностью — она сама есть эта в себе наличная идея.
Прибавление. Бесконечность справедливо представля¬ли в образе круга, ибо прямая линия идет все дальше и дальше вовне и обозначает лишь отрицательную дурную бесконечность, которая в отличие от истинной бесконеч¬ности не возвращается в саму себя. Свободная воля истинно бесконечна, ибо она не только возможность и способность, но ее внешнее наличное бытие есть ее внутреннее, она сама.
[85]
§ 23
Только в этой свободе воля находится безусловно у себя, потому что она соотносится только с самой собой и ни с чем больше; тем самым отпадает всякое отношение за¬висимости от чего-либо другого. Она истинна, или, вернее, есть сама истина, поскольку ее определение себя состоит в том, что в своем наличном бытии, т. е. как противостоя¬щее себе, она есть то же, что ее понятие, или чистое понятие имеет своей целью и реальностью созерцание самого себя.
§ 24
Воля всеобща, потому что в ней сняты всякое ограни¬чение и всякая особенная единичность, которая заключа¬ется лишь в различии между понятием и его предметом, или содержанием, или, выражая это в другой форме, в различии между ее субъективным для-себя-бытием и ее в-себе-бытием, ее исключающей и заключающей в себе единичностью.
Примечание. Различные определения всеобщности да¬ны в логике (см. Энц. филос. наук, § 118—126)19. Тому, кто исходит из представления, здесь прежде всего приходит на ум абстрактная и внешняя всеобщность; но, говоря о в себе и для себя сущей всеобщности, как она определена здесь, не следует думать ни о всеобщности рефлексии, общности или всеполноте, ни об абстрактной всеобщности, стоящей вне единичности, по другую сторону от нее, об абстрактно-рассудочном тождестве (§ 6, прим.). Субстан¬ция, имманентный род или имманентная идея самосозна¬ния есть в себе конкретная и тем самым для себя сущая всеобщность, понятие свободной воли как объемлющее свой предмет и выходящее за его пределы, проходящее через свое определение всеобщее тождественно в этом определении с собой. В себе и для себя сущее всеобщее есть вообще то, что называется разумным и что может быть постигнуто лишь этим спекулятивным способом.
§ 25
Субъективным применительно к воле вообще называет¬ся сторона ее самосознания, единичности (§ 7) в отличие от в себе сущего понятия; поэтому ее субъективностью называется α) чистая форма, абсолютное единство само¬сознания с собой, в котором оно как Я-Я просто внутренне и есть абстрактное самодовление — чистая достоверность самой себя, отличная от истины; β) особенность воли в качестве произвола и случайного содержания любых пе-
[86]
лей; γ) односторонняя форма вообще (§ 8), поскольку водимое, какое оно есть по всему содержанию, есть лишь принадлежащее самосознанию содержание и неосущест¬вленная цель.
§ 26
Воля, α) поскольку она имеет саму себя своим опреде¬лением и тем самым соответственна своему понятию и истинна, есть всецело объективная воля; β) но объективная воля, взятая вне бесконечной формы самосознания, есть воля, погруженная в свой объект или свое состояние, ка¬ковы они суть по своему содержанию,— детская воля, нравственная, а также рабская, суеверная воля и т. д.; γ) и, наконец, объективность есть односторонняя форма в противоположность субъективному волеопределению и тем самым непосредственность наличного бытия как внешнего существования; в этом смысле воля становится объектив¬ной лишь посредством осуществления своих целей.
Примечание. Эти логические определения субъектив¬ности и объективности даны здесь с той особой целью, чтобы, поскольку мы в дальнейшем часто будем употреб¬лять эти термины, со всей решительностью указать, что с ними дело обстоит так же, как с другими различиями и противоположными определениями рефлексии, а именно, что благодаря их конечности и тем самым их диалектичес¬кой природе они переходят в свою противоположность. Значение же других такого рода определений противопо¬ложности остается неизменным для представления и рас¬судка, так как их тождество еще внутреннее. Напротив, в воле такие противоположности, которые должны быть абстрактными и вместе с тем определениями воли, могущей быть познанной только как нечто конкретное, сами ведут к этому их тождеству и к смешению их значений — к смешению, которое совершается рассудком лишь бессоз¬нательно. Таким образом, воля как в себе сущая свобода есть сама субъективность, а последняя есть, следователь¬но, ее понятие и тем самым ее объективность; конечность же есть ее субъективность в противоположность объек¬тивности, однако именно в этой противоположности воля не у себя, переплетена с объектом, и ее конечность состоит также и в том, что она не субъективна и т. д. Поэтому смысл субъективного или объективного в воле Должен быть в дальнейшем каждый раз понят из контек¬ста, указывающего, какое положение они занимают в со¬отношении с тотальностью.
[87]
Прибавление. Обычно полагают, что субъективное и объективное твердо противостоят друг другу. Однако это не так, ибо они скорее переходят друг в друга, поскольку они не абстрактные определения, подобно позитивному и негативному, а имеют уже более конкретное значение. Если мы рассмотрим сначала выражение субъективное, то окажется, что это может означать цель только определен¬ного субъекта. В этом смысле очень плохое произведение искусства, которое не достигло поставленной цели, лишь субъективно. Однако это выражение может быть примене¬но и к содержанию воли, тогда оно приблизительно означает то же, что произвольное: субъективное содержа¬ние есть содержание, принадлежащее только субъекту. Так, например, дурные поступки — поступки только субъ¬ективные. Субъективным может быть также названо то чистое пустое Я, имеющее своим предметом лишь самого себя и обладающее силой абстрагироваться от всякого дальнейшего содержания. Субъективность имеет, следова¬тельно, как совершенно частное, так и высокоправомерное значение, так как все, что я должен признать, имеет своей задачей стать моим и обрести во мне силу. Бесконечная жадность субъективности и состоит в том, чтобы сосредото¬чить и поглотить все в этом простом источнике чистого Я. Не менее различно можно понимать и объективное. Под объективным можно понимать все, что мы делаем для себя предметным, будь то действительно существующее или только мысли, которые мы противопоставляем себе; под этим выражением понимают также непосредственность наличного бытия, в котором должна реализоваться цель; даже если эта цель носит совершенно частный и субъек¬тивный характер, мы называем ее объективной, когда она являет себя. Но объективна и та воля, в которой есть истина. Так, Божия воля, нравственная воля объективны. И наконец, объективной можно назвать и такую волю, которая полностью погружена в свой объект, детскую волю, связанную с доверием и не обладающую субъективной свободой, а также рабскую волю, которая еще не знает себя свободной и поэтому есть безвольная воля. В этом смысле объективна всякая воля, которая действует, ру¬ководствуясь чужим авторитетом, и еще не завершила бесконечного возвращения в себя.
§ 27
Абсолютное определение, или, если угодно, абсолютное влечение, свободного духа (§21) состоит в том, чтобы его
[88]
свобода была для него предметом, объективным как в том смысле, чтобы она была в качестве разумной системы его самого, так и в том смысле, чтобы она была непосредствен-;
ной действительностью (§ 26), чтобы быть для себя, быть в качестве идеи тем, что воля есть в себе; абстрактное понятие идеи воли есть вообще свободная воля, валящая свободную волю.
§ 28
Деятельность воли, заключающаяся в том, чтобы снять противоречие между субъективностью и объективностью, переместить свои цели из первого определения во второе и в объективности вместе с тем остаться у себя, эта дея¬тельность есть не только формальный способ сознания (§ 8), где объективность есть только как непосредственная действительность, но и существенное развитие субстанци¬ального содержания идеи (§21),— развитие, где понятие определяет идею, которая сама сначала абстрактна, к тотальности ее системы; в качестве субстанциальной эта тотальность системы независима от противоположности между лишь субъективной целью и ее реализацией и есть одно и то же в этих обеих формах.
§ 29
Право состоит в том, что наличное бытие вообще есть наличное бытие свободной воли. Тем самым право есть вообще свобода как идея.
Примечание. Определение Канта («Метафизические начала учения о праве», Введение)20 и общепринятое определение, которое гласит: «Ограничение моей свободы или произвола таким образом, чтобы он мог существовать согласно всеобщему закону совместно с произволом каж¬дого другого человека, есть главный момент»,— содержат отчасти только негативное определение, определение ог¬раничения, отчасти же позитивное определение, всеобщий, или так называемый закон разума — соответствие произ¬вола одного произволу другого — сводится в нем к извест-ному формальному тождеству и закону противоречия. В приведенной дефиниции права содержится распростра-ненное со времен Руссо21 воззрение, согласно которому субстанциальной основой и первой должна быть воля не как в себе и для себя сущая, разумная воля, дух не как истинный дух, а как особенный индивид, как воля единич¬ного в ее, свойственном ей произволе. В соответствии с этим принципом, если он будет принят, разумное может
[89]
быть только тем, что ограничивает эту свободу, что есть не имманентно разумное, а лишь внешне формальное, всеоб¬щее. Это воззрение настолько же лишено всякой спеку¬лятивной мысли и отвергнуто философским понятием, насколько ужасны те явления, которые оно вызвало в умах люди и в действительности; параллелью им может служить лишь поверхностность мыслей, на которых они основывались.
§ 30
Право есть нечто святое вообще уже потому, что оно есть наличное бытие абсолютного понятия, самосознатель¬ной свободы. Формализм же права (а затем и формализм обязанности) возникает из различия между ступенями в развитии понятия свободы. По сравнению с более формаль¬ным, т. е. более абстрактным и поэтому более ограничен¬ным, правом та сфера и ступень духа, на которой он довел в себе до определенности и действительности содержащи¬еся в его идее дальнейшие моменты, имеет в качестве более конкретной в себе, более богатой и истинно всеобщей и более высокое право.
Примечание. Каждая ступень развития идеи свободы обладает своим собственным правом, так как она есть на¬личное бытие свободы в одном из ее определений. Когда говорят о противоположности между моральностью, нрав¬ственностью, с одной стороны, и правом — с другой, то под правом понимают лишь первое формальное право абстракт¬ной личности. Моральность, нравственность, государствен¬ный интерес каждое в отдельности представляют собой особое право, так как каждая из этих форм есть определе¬ние и наличное бытие свободы. Коллизия между ними мо¬жет произойти лишь постольку, поскольку все они находят¬ся на одной и той же линии и являются правом; если бы моральная точка зрения духа не была также правом, свободой в одной из ее форм, она вообще не могла бы вступить в коллизию с правом личности или с каким-либо другим правом, потому что такое право содержит в себе понятие свободы, высшее определение духа, по отношению к которому иное есть нечто лишенное субстанции. Но в коллизии содержится и другой момент, а именно что все эти формы права ограниченны и, следовательно, подчине¬ны друг другу; только право мирового духа есть неограни¬ченно абсолютное.
[90]
§ 31
Метод, согласно которому в науке понятие развивается из себя самого и есть лишь имманентное продвижение и порождение своих определений — продвижение не посредством уверения, что существуют различные отноше¬ния, и посредством следующего затем применения все¬общего к такому откуда-то взятому материалу,— этот метод здесь также предполагается известным из «Логики».
Примечание. Движущий принцип понятия в качестве не только разрушающего, но и порождающего обособления всеобщего я называю диалектикой, следовательно, это диалектика не в том смысле, что она разрушает, запутыва¬ет, ведет в разные стороны данные чувства и вообще предмет непосредственного сознания, положение и т. д. и ставит своей целью лишь доказать противоположное. Не этот негативный способ рассуждения, который часто встре¬чается и у Платона, я называю диалектикой. Эта отрица¬тельная диалектика может рассматривать как свой послед¬ний результат нечто противоположное определенному представлению, причем либо решительно, как скептицизм древних, согласно которому вывод сводился к противоре¬чию данному представлению, либо более неопределенно, как возможность приближения к истине,— вывод совре¬менной половинчатости в мышлении. Высшая диалектика понятия состоит в том, чтобы рассматривать определение не только как предел и нечто противоположное, но поро¬дить из него позитивное содержание и позитивный ре¬зультат, посредством чего она только и есть развитие и имманентное продвижение. Такая диалектика есть не внешнее деяние субъективного мышления, а собственная душа содержания, из которой органически вырастают ее ветви и плоды. Мышление в качестве субъективного лишь наблюдает это развитие идеи как собственную деятельность ее разума, ничего со своей стороны к нему не добавляя. Рассматривать что-либо разумно означает не привносить извне разум в этот предмет, обрабатывая его таким образом, но видеть предмет для себя разумным; здесь дух в своей свободе, высшая вершина самосознательного разума, сообщает себе действительность и порождает себя как существующий мир; дело науки только в том, чтобы осознать эту собственную работу разума предмета.
§ 32
Определения, возникающие в процессе развития поня¬тия, с одной стороны, сами суть понятия, с другой — так
[91]
как понятие есть существенно идея, они выступают в форме наличного бытия, и ряд таких понятий есть вместе с тем и ряд образований; так их и следует рассматривать в науке.
Примечание. В более спекулятивном смысле способ наличного бытия понятия и его определенность — одно к то же. Однако следует заметить, что моменты, результат которых есть определенная далее форма, предшествуют ему в научном развитии идеи как определения понятия, но не во временном развитии как образования. Так, идея, определенная как семья, имеет своей предпосылкой опре¬деления понятия, результатом которых она будет пред¬ставлена в дальнейшем изложении. Однако то, что внутрен¬ние предпосылки и для себя уже существуют как образо-вания, как право собственности, договор, моральность,— это другая сторона развития, которое лишь в высшей, более завершенной стадии образования приходит к этому свойственному ей оформленному наличному бытию своих моментов.
Прибавление. Идея должна все больше развиваться в себе, поскольку вначале она лишь абстрактное понятие. Но это начальное абстрактное понятие никогда не теряется, оно становится все богаче в себе, и последнее его определение — самое богатое. Прежде лишь в себе сущие определения достигают благодаря этому своей свободной самостоятельности, но таким образом, что понятие остает¬ся прочно соединяющей их душой, которая лишь посред¬ством имманентного действия достигает своих собственных различий. Поэтому нельзя сказать, что понятие приходит к чему-то новому, в этом развитии последнее определение вновь совпадает с первым. Если, таким образом, кажется, что понятие в своем наличном бытии распалось, то это лишь видимость, которая и оказывается таковой в дальней¬шем движении, так как все единичности в конце концов вновь возвращаются в понятие всеобщего. В эмпирических науках обычно анализируют то, что преднайдено в пред¬ставлении, и, когда единичное приводят к тому, что в них общее, это называют понятием. Мы так не поступаем, ибо хотим только наблюдать, как понятие само определяет се¬бя, и заставляем себя ничего не прибавлять к этому процессу из нашего мнения и мышления. То, что мы полу¬чаем таким образом, есть ряд мыслей и другой ряд, ряд наличие сущих форм, причем может случиться, что вре¬менная последовательность окажется в действительном явлении иной, чем последовательность понятия. Так,
[92]
например, нельзя сказать, что собственность существовала раньше семьи, и тем не менее она рассматривается до нее. Здесь, следовательно, можно было бы задать вопрос, почему мы не начинаем с высшего, т. е. с конкретно истинного Ответом будет: именно потому, что мы хотим видеть истинное в форме результата, а для этого существенно необ¬ходимо сначала постигнуть само абстрактное понятие. То, что действительно, образ понятия, тем самым для нас — последующее и дальнейшее, хотя бы оно и было первым в самой действительности. Наше продвижение состоит в том, чтобы абстрактные формы явили себя не как для себя пребывающие, а как неистинные,
ДЕЛЕНИЕ
§ 33
Воля — по последовательности ступеней в развитии идеи в себе и для себя свободной воли —
A) непосредственна; поэтому ее понятие абстрактно — личность (Personlichkeit), и ее наличное бытие — непо¬средственно внешняя вещь; это — сфера абстрактного или формального права;
B) воля, непосредственно рефлектированная в себя из внешнего наличного бытия, определенная в качестве субъективной единичности в противопоставлении всеоб¬щему; это всеобщее есть отчасти в качестве внутреннего — добро, отчасти в качестве внешнего — наличный мир, и обе эти стороны идеи суть лишь как опосредованные друг другом; идея в ее раздвоении или особенном существова¬нии, право субъективной воли в отношении к праву мира и к праву идеи, но идеи, сущей лишь в себе,— это сфера моральности;
C) единство и истина этих обоих абстрактных момен¬тов — мыслимая идея добра, реализованная в рефлектированной в себя воле и во внешнем мире, так что свобода как субстанция существует как действительность и необходи¬мость и как субъективная воля — это идея в ее в себе и для себя всеобщем существовании, нравственность.
Но нравственная субстанция есть также
a) природный дух; — семья;
b) в своем раздвоении и явлении; — гражданское об¬щество;
c) государство как всеобщая и объективная свобода, остающаяся таковой и в свободной самостоятельности особенной воли. Этот действительный и органический
[93]
дух α) народа, проходя β) через отношение друг к другу особенных духов различных народов, γ) получает действи¬тельность и открывается во всемирной истории как всеоб¬щий мировой дух, право которого есть наивысшее.
Что предмет — или содержание,— положенный снача¬ла согласно своему понятию или таким, каков он в себе имеет форму непосредственности или бытия, предполага¬ется известным из спекулятивной логики; другое дело — понятие, которое есть для себя в форме понятия; оно уже не есть нечто непосредственное. Предполагается также известным и принцип, определяющий деление. Деление можно также рассматривать как историческое предвари¬тельное указание частей, ибо различные ступени должны в качестве моментов развития идеи сами себя порождать из природы содержания. Философское деление вообще не есть внешнее деление, не внешняя классификация наличного материала, проведенная соответственно одному или нес¬кольким принятым основаниям деления, а имманентное различение, совершаемое самим понятием. Моральность и нравственность, которые обычно считают одинаковыми по их значению, здесь взяты в существенно различных смыс¬лах. Кажется, впрочем, что и представление также прово¬дит между ними различие; Кант пользуется в своем слово-употреблении преимущественно выражением моральность, и практические принципы этой философии полностью ограничиваются этим понятием и даже делают невозмож¬ной точку зрения нравственности, более того, совершенно уничтожают и возмущают ее. Но даже если бы моральность и нравственность были этимологически равнозначными, это не мешало бы использовать эти различные слова для обозначения различных понятий.
Прибавление. Говоря здесь о праве, мы имеем в виду не только гражданское право, которое обычно под этим понимают, но также и моральность, нравственность и всемирную историю, которые также сюда относятся, так как понятие объединяет мысли согласно истине. Чтобы не остаться абстрактной, свободная воля должна прежде всего дать себе наличное бытие, и первым чувственным материалом этого наличного бытия суть вещи, другими словами, внешние предметы. Этот первый вид свободы есть тот, который мы узнаем как собственность,— сфера фор-мального и абстрактного права; в эту сферу с таким же основанием должна входить и собственность в ее опосредо¬ванной форме в виде договора, и право в его нарушении, как преступление и наказание. Свобода, которую мы здесь
[94]
имеем, есть то, что мы называем лицом, т. е. субъектом, свободным, а именно свободным для себя и дающим себе наличное бытие в вещах. Однако эта голая непосредствен¬ность наличного бытия не соответствует свободе, и отри¬цание этого определения есть сфера моральности. Я уже свободен не только в этой непосредственной вещи, но и в снятой непосредственности, т. е. я свободен в самом себе, в субъективном. В этой сфере все дело в моем понимании и намерении, моей цели, поскольку внешнее полагается как безразличное, но добро, которое есть здесь всеобщая цель, не должно оставаться только в моих помыслах, оно должно реализоваться. Субъективная воля требует, чтобы то, что пребывает внутри ее, т. е. ее цель, получило внешнее наличное бытие, чтобы, следовательно, добро совершалось во внешнем существовании. Как моральность, так и предыдущий момент формального права суть абст-ракции, истина которых есть нравственность. Следова¬тельно, нравственность есть единство воли в ее понятии и воли единичного, т. е. субъекта. Ее первое наличное бытие есть вновь природное наличное бытие в форме любви и чувства — семья', индивид снял здесь свою непокорную личность и находится вместе со своим сознанием внутри некоего целого. Однако на следующей ступени мы видим утрату нравственности в собственном смысле слова и субстанциального единства: семья распадается, и ее члены относятся друг к другу как самостоятельные лица, объединенные лишь узами потребности друг в друге. Эту ступень гражданского общества часто считали госу¬дарством. Но государство есть лишь третье — нравствен¬ность, дух, где происходит необычайное объединение са¬мостоятельности индивидуальности и всеобщей субстанци¬альности. Поэтому право государства выше других ступе¬ней: это свобода в ее самом конкретном образе, подчинен¬ная лишь высшей абсолютной истине мирового духа.
[95]

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

АБСТРАКТНОЕ ПРАВО
§ 34
В себе и для себя свободная воля так, как она есть в своем абстрактном понятии, есть в определенности непо¬средственности. Согласно последней, она есть своя негатив¬ная по отношению к реальности, лишь абстрактно со¬относящаяся с собой действительность — в себе единичная воля субъекта. В соответствии с моментом особенности воли она обладает более пространным содержанием опре¬деленных целей и в качестве исключающей единичности имеет вместе с тем это содержание как внешний, непо-средственно преднайденный мир.
Прибавление. Если мы говорим, что в себе и для себя свободная воля так, как она есть в своем абстрактном понятии, есть в определенности непосредственности, то под этим надо понимать следующее. Завершенной идеей во¬ли было бы состояние, в котором понятие полностью реа¬лизовало бы себя и в котором его наличное бытие было бы не чем иным, как развитием его самого. Но вначале поня¬тие абстрактно, а это означает, что все определения, правда, содержатся в нем, но только содержатся; они суть только в себе и еще не развиты в самих себе в тотальность. Если я говорю, что я свободен, то это я — еще лишенное противоположности в-себе-бытие, напротив, в моральном уже есть противоположность, ибо там я пред¬стаю как единичная воля, а добро есть всеобщее, хотя оно находится во мне самом. Следовательно, здесь воля уже имеет в самой себе различия между единичностью и всеобщностью и, стало быть, определена. Однако вначале этого различия ее нет, ибо в первом абстрактном един¬стве еще нет поступательного движения и опосредования:
воля, таким образом, пребывает в форме непосредствен¬ности, бытия. Существенное понимание, которого здесь на¬до достигнуть, состоит в том, что эта первая неопределен¬ность сама есть определенность. Ибо неопределенность заключается в том, что между волей и ее содержанием еще нет различия, но сама неопределенность, будучи противо-положна определенному, обретает определение быть чем-
[96]
то определенным: определенность составляет здесь абст¬рактное тождество. Благодаря этому воля становится еди¬ничной волей — лицом.
§ 35
Всеобщность этой для себя свободной воли есть фор¬мальное, самосознательное, в остальном лишенное содер¬жания простое соотношение с собой в своей единичности, тем самым субъект есть лицо (Person). В личности заклю¬чено, что я в качестве этого представляю собой полностью определенное во всех аспектах (во внутреннем произволе, влечении, вожделении, равно как и по непосредственному внешнему наличному бытию) и конечное, однако совер-шенно чистое соотношение с собой и тем самым знаю себя в конечности бесконечным, всеобщим и свободным.
Примечание. Личность начинается только здесь, пос¬кольку субъект имеет самосознание не только вообще о себе как конкретном, каким-либо образом определенном, но самосознание о себе как о совершенно абстрактном Я, в котором всякая конкретная ограниченность и значимость отрицаются и признаются незначимыми. В личности есть поэтому знание себя как предмета, возведенного мышле¬нием в простую бесконечность и благодаря этому пребы-вающего в чистом тождестве с собой. Индивиды и народы еще не обладают личностью, пока они еще не достигли это¬го чистого мышления и знания о себе. В себе и для себя сущий дух отличается от являющегося духа тем, что в том же определении, в котором последний есть лишь самосознание, сознание о себе, но лишь со стороны природ¬ной воли и ее еще внешних противоположностей, дух имеет предметом и целью себя как абстрактное и свободное Я и, таким образом, есть лицо.
Прибавление. Для себя сущая, или абстрактная, воля есть лицо. Высшее в человеке есть то, что он — лицо, и тем не менее уже в самой этой голой абстракции лицо есть нечто презрительное. Лицо существенно отлично от субъек¬та, ибо субъект — лишь возможность личности, поскольку каждое живое существо есть субъект. Следовательно, лицо есть субъект, для которого эта субъективность есть, ибо в качестве лица я всецело для себя: оно есть единичность свободы в чистом для-себя-бытии. В качестве этого лица я знаю себя свободным в себе самом и могу абстрагировать¬ся от всего, ибо ничто не стоит передо мной как чистой личностью, и все-таки я как этот есть нечто совершенно определенное: мне столько-то лет, я такого-то роста,
[97]
нахожусь в этом пространстве и обладаю многими други¬ми возможными частными чертами. Следовательно, ли¬цо — одновременно высокое и совсем низменное; в нем да¬но это единство бесконечного и совершенно конечного, определенной границы и совершенно безграничного. Толь¬ко величие лица может выдержать это противоречие, которого ничто природное не имеет в себе и не могло бы вынести.
§ 36
1) Личность содержит вообще правоспособность и сос¬тавляет понятие и саму абстрактную основу абстрактного и потому формального права. Отсюда веление права гласит: будь лицом и уважай других в качестве лиц.
§ 37
2) Особенность воли есть, правда, момент всего созна¬ния воли (§ 34), но в абстрактной личности как таковой она еще не содержится. Поэтому она хотя и дана, но еще отличается от личности, от определения свободы, дана как вожделение, потребность, влечения, случайное желание и т. д. В формальном праве дело заключается поэтому не в особенном интересе, в моей пользе или моем благе, а также не в особенном основании определения моей воли, не в усмотрении и намерении.
Прибавление. Поскольку в лице особенность еще не существует как свобода, то все, что связано с особенностью, есть здесь нечто безразличное. Если у кого-либо нет никакого другого интереса, кроме его формального права, то оно может быть просто упрямством, как это часто бывает у душевно ограниченных и бедных сердцем людей, ибо грубый человек упорно отстаивает свое право, тогда как человек благородного образа мыслей принимает во внимание и другие стороны дела. Абстрактное право есть, следовательно, только голая возможность и поэтому нечто формальное по сравнению со всем объемом отношения. Поэтому правовое определение есть полномочие, но совсем не абсолютно необходимо, чтобы я добивался осуществле¬ния моего права, так как оно лишь одна сторона всего отношения в целом. Возможность есть бытие, значение которого состоит в том, что оно также и не есть бытие.
§ 38
По отношению к конкретному поступку, а также мо¬ральным и нравственным отношениям абстрактное право
[98]
есть по сравнению с их дальнейшим содержанием лишь возможность, и определение права поэтому лишь дозволе¬ние или полномочие. На том же основании, а именно вслед¬ствие его абстрактности, необходимость этого права огра¬ничивается негативным — не нарушать прав личности и всего вытекающего из этих прав. Поэтому существуют лишь правовые запреты, и в основании позитивной формы правовых предписаний, рассматриваемых со стороны их последнего содержания, лежит запрет.
§ 39
3) Принимающая решения и непосредственная еди-ничность лица соотносится с преднайденный природой, которой, таким образом, водящая личность противостоит как нечто субъективное, но для этой личности как в себе бесконечной и всеобщей ограничение быть только субъек¬тивной противоречиво и ничтожно. Она — деятельность, снимающая ограничение и придающая себе реальность, или, что то же самое, полагающая наличное бытие при¬роды как свое.
§ 40
Право есть прежде всего непосредственное наличное бытие, которое дает себе свободу непосредственным обра¬зом:
a) владение, которое есть собственность; свобода здесь — свобода абстрактной воли вообще, или именно поэтому некоего единичного, соотносящегося лишь с со¬бой лица.
b) Лицо, отличая себя от себя, относится к другому лицу, и оба обладают друг для друга наличным бытием только как собственники. Их в себе сущее тождество получает существование посредством перехода собствен¬ности одного в собственность другого при наличии общей воли и сохранения их права — в договоре.
c) Воля как (а) в своем соотношении с собой, раз¬личенная не от другого лица (Ь), а в себе самой, есть как особенная воля, отличная от себя и противоположная себе как в себе и для себя сущей,— направо (Unrecht) и преступление.
Примечание. Деление права на лично-вещное право и право на иски, как и многие другие подобные деления, имеет своей целью прежде всего привести во внешний порядок массу предлежащего неорганического материала. В этом делении путаница заключается главным образом
[99]
в том, что беспорядочно смешиваются права, имеющие своей предпосылкой такие субстанциальные отношения, как семья и государство, и права, относящиеся только к абстрактной личности. Этой же путаницей страдает кантовское и вообще излюбленное деление на вещные, личные и вещно-личные права. Нас завело бы слишком далеко подробное рассмотрение нелепости и бессмыслен¬ности лежащего в основе римского права деления на лич¬ное и вещное право (право на иски касается судопроиз¬водства и сюда не относится). Достаточно ясно, что толь¬ко личность имеет право на вещи, и поэтому личное пра¬во есть по существу вещное право, если понимать вещь в ее общем смысле как внешнее по отношению к свободе, то внешнее, к которому относятся также мое тело, моя жизнь. Это вещное право есть право личности как тако¬вой. Что же касается так называемого личного права в римском праве, то человек может быть лицом, лишь обла¬дая известным статусом (Heineccii Elem. Jur. Civ., § LXXV); тем самым в римском праве даже сама лич¬ность, противопоставленная рабству, есть лишь сословие, состояние. В содержание римского так называемого лич¬ного права помимо права на владение рабами, к которым принадлежат и дети, входят и состояние бесправия (capitis diminutio), и семейные отношения. У Канта, наконец, семейные отношения — носящие вещный характер лич¬ные права. Римское личное22 право есть поэтому во вся¬ком случае не право лица как такового, а лишь право особенного лица; ниже будет показано, что семейные от¬ношения имеют своей субстанциальной основой скорее отказ от личности. Рассмотрение права лица, определен¬ного как особенное, до рассмотрения общих прав лич¬ности не может не представляться превратным. У Канта личные права — это права, возникающие из договора, по которому я обязуюсь что-либо предоставить, выполнить — jus ad rem римского права, возникающего из obligatio. Правда, выполнить что-либо по договору обязано только лицо, так же как только лицо приобретает право на вы¬полнение такого обязательства, но называть на этом осно¬вании подобное право личным нельзя; всякий вид права принадлежит лишь лицу, и объективно право, основан-ное на договоре, есть право не на лицо, а лишь на нечто ему внешнее или право на нечто отчуждаемое от него — всегда право на вещь.
[100]


РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ

СОБСТВЕННОСТЬ
§ 41
Лицо должно дать себе внешнюю сферу своей свобо¬ды, чтобы быть как идея. Поскольку лицо есть в себе и для себя сущая бесконечная воля в этом первом, еще совершенно абстрактном определении, то это отличное от него, которое может составить сферу его свободы, также определено как непосредственно отличное и отделимое от него.
Прибавление. Разумность собственности заключается не в удовлетворении потребностей, а в том, что снимается голая субъективность личности. Лишь в собственности лицо выступает как разум. Даже если первая реальность моей свободы находится во внешней вещи, тем самым есть дурная реальность, но ведь абстрактная личность именно в ее непосредственности не может иметь иное наличное бытие, чем наличное бытие в определении не-посредственности.
§ 42
Непосредственно отличное от свободного духа есть для него и в себе внешнее вообще — вещь, несвободное, без¬личное и бесправное.
Примечание. Слово вещь (Sache), как и слово «объек¬тивное», может иметь противоположное значение; в од¬ном случае, когда говорят: в этом суть дела (das ist die Sache), все дело в вещи, не в лице — оно имеет субстан¬циальное значение; в другом, когда вещь противопостав¬ляют лицу (т.е. не особенному субъекту), вещь есть нечто противоположное субстанциальному, лишь внешнее по своему определению. То, что представляет собой нечто внешнее для свободного духа, который необходимо отли¬чать от просто сознания, есть в себе и для себя внешнее, поэтому определение понятия природы гласит: она есть внешнее себе самой.
Прибавление. Так как вещь лишена субъективности, она внешнее не только субъекту, но и себе самой. Прост¬ранство и время суть таким образом внешние. Я в ка¬честве чувственного — сам внешний, пространственный и временной. Имея чувственные созерцания, я имею их от того, что внешне себе самому. Животное может созер¬цать, но душа животного имеет своим предметом не душу, не самого себя, а нечто внешнее.
[101]
§ 43
Лицо как непосредственное понятие и тем самым су¬щественно единичное обладает природным существова¬нием частично в себе самом, частично как такое, к чему оно относится как к внешнему миру. Здесь, где лицо само еще относится в стадии своей первой непосредственности, речь пойдет только о вещах, как они непосредственно суть, а не об определениях, которыми они способны стать через опосредование воли.
Примечание. Духовные способности, науки, искусст¬ва, собственно религиозное (проповеди, обедни, молитвы, благословения освященными предметами), изобретения и т. д. становятся предметами договора, приравниваются к признанным вещам по способу покупки, продажи и т. д. Можно задать вопрос: находится ли художник, уче¬ный и т. п. в юридическом владении своим искусством, своей наукой, своей способностью читать проповедь, обед-ню, т. е. представляют ли подобные предметы вещи? За¬труднительно назвать подобное умение, знание, способ¬ности и т. д. вещами, так как, с одной стороны, о такого рода владении ведутся переговоры и заключаются дого¬воры как о вещах, с другой — это владение есть нечто внутреннее, духовное, рассудок может оказаться в сомне¬нии по поводу их юридической квалификации, ибо он исходит из противоположности: либо вещь, либо не вещь (так же как либо бесконечно, либо конечно). Знания, науки, таланты и т. д., правда, свойственны свободному духу и представляют собой его внутренние качества, а не нечто внешнее; однако он может также посредством овнешнения придать им внешнее существование и отчуж¬дать их (см. ниже), вследствие чего они подводятся под определение вещей. Следовательно, они не с самого на¬чала нечто непосредственное, а становятся таковыми лишь через опосредствование духа, низводящего свою внутрен¬нюю сущность до непосредственности и внешнего. Соглас¬но неправовому и безнравственному определению рим¬ского права, дети были для отца вещами, и тем самым он находился в юридическом владении своими детьми, хотя вместе с тем был связан и нравственным отношением любви к ним (которое, впрочем, несомненно должно было быть очень ослаблено этим неправовым определением). Здесь, таким образом, имело место соединение, но совер¬шенно неправовое, соединение обоих определений — вещи и не-вещи. В абстрактном праве, которое имеет своим предметом только лицо как таковое, тем самым особенное,
[102]
что принадлежит к наличному бытию и сфере его свобо¬ды лишь постольку, поскольку оно есть нечто отделимое и непосредственно отличное от лица независимо от того, составляет ли это его существенное определение, или он может обрести его лишь посредством субъективной во¬ли,— в этом абстрактном праве умения, науки и т. п. принимаются во внимание лишь в зависимости от юри¬дического владения ими; владение телом и духом, кото¬рое достигается образованием, занятиями, привычками и т. д. и представляет собой внутреннюю собственность духа, здесь рассматриваться не будет. О переходе же та¬кой духовной собственности во-вне, где она подпадает под определение юридически-правовой собственности, речь пойдет лишь при рассмотрении отчуждения.
§ 44
Лицо имеет право помещать свою волю в каждую вещь, которая благодаря этому становится моей, получает мою волю как свою субстанциальную цель, поскольку она в себе самой ее не имеет, как свое определение и душу; это абсолютное право человека на присвоение всех ве¬щей.
Примечание. Так называемая философия, которая приписывает непосредственным единичным вещам, без-личному, реальность в смысле самостоятельности и истин¬ного в себе и для себя бытия, так же как и та философия, которая утверждает, что дух не может познать истину и не может знать, что есть вещь в себе, непосредственно опровергается отношением свободной воли к этим вещам. Если для сознания, созерцания и представления так на¬зываемые внешние вещи имеют видимость самостоятель¬ности, то свободная воля есть, напротив, идеализм, исти¬на такой действительности.
Прибавление. Все вещи могут стать собственностью человека, поскольку он есть свободная воля и в качестве такового есть в себе и для себя, противостоящее же ему этим свойством не обладает. Следовательно, каждый имеет право сделать свою волю вещью или вещь своей волей, другими словами, снять вещь и переделать ее в свою, ибо вещь как внешнее не имеет самоцели, не есть беско-нечное соотношение с самой собой, а есть нечто внешнее самой себе. Подобное же внешнее представляет собой и живое существо (животное) и тем самым само есть вещь. Только воля бесконечна, абсолютна по отношению ко всему остальному, тогда как другое со своей стороны лишь 
[103]
относительно. Присвоить, следовательно, означает в сущ¬ности лишь манифестировать господство моей воли над вещью и показать, что вещь не есть в себе и для себя, не есть самоцель. Это манифестирование совершается посредством того, что я привношу в вещь другую цель, иную, чем та, которую она непосредственно имела; я даю живому существу в качестве моей собственно¬сти иную душу, не ту, которую оно имело; я даю ему мою душу. Свободная воля есть, следовательно, идеализм, не рассматривающий вещи такими, каковы они в себе и для себя, тогда как реализм объявляет их абсолютны-ми, невзирая на то что они находятся только в форме ко¬нечности. Уже животное не разделяет этой реалистиче¬ской философии, ибо оно пожирает вещи и доказывает этим, что они не абсолютно самостоятельны.
§ 45
То, что я обладаю чем-то в моей внешней власти, со¬ставляет владение, равно как и особенный аспект — то, что я, побуждаемый естественной потребностью, влече¬нием и произволом, делаю нечто моим,— есть особенный интерес владения. А тот аспект, что я в качестве свобод¬ной воли для себя предметен во владении и тем самым только представляю собой действительную волю, состав¬ляет во владении истинное и правовое определение соб¬ственности.
Примечание. Обладание собственностью является сред¬ством по отношению к потребности, когда ее делают пер¬вым; истинное же положение состоит в том,' что с точки зрения свободы собственность как ее первое наличное бытие есть существенная цель для себя.
§ 46
Поскольку в собственности моя воля как личная воля, тем самым как воля единичного, становится для меня объективной, то собственность получает характер частной собственности, а общая собственность, которая по своей природе может быть в единичном владении, получает определение расторжимой в себе общности, оставлять в которой мою долю само по себе дело произвола.
Примечание. Пользование стихийными (eleinentari-sche) предметами не может по своей природе сделаться частным, стать предметом частного владения. В римских аграрных законах отражена борьба между общей и част-
[104]
ной собственностью на землю; частная собственность как более разумный момент должна была одержать верх, хотя и за счет другого права. Семейно-заповедная соб¬ственность содержит момент, которому противостоит пра¬во личности, а следовательно, и частной собственности. Но может оказаться необходимым подчинить определе¬ния, касающиеся частной собственности, более высоким сферам права — общественному союзу, государству, как, например, в тех случаях, когда речь идет об особенности частной собственности так называемого морального лица, о собственности мертвой руки. Однако такие исключения не могут быть случайными, основанными на частном произволе, частной выгоде, их основанием может быть только разумный государственный организм. В идее пла¬тоновского государства содержится в качестве общего принципа неправо по отношению к лицу, лишение его частной собственности23. Представление о благочестивом или дружеском и даже насильственном братстве людей, в котором существует общность имущества и устранен принцип частной собственности, может легко показаться приемлемым умонастроению, которому чуждо понимание природы свободы духа и права и постижение их в их определенных моментах. Что же касается моральной или религиозной стороны, то Эпикур отсоветовал своим друзьям, намеревавшимся создать подобный союз на ос¬нове общности имущества, именно по той причине, что это доказывает отсутствие взаимного доверия, а те, кто не доверяет друг другу, не могут быть друзьями (Diog. Laert. I. X. п. VI24).
Прибавление. В собственности моя воля лична, но ли¬цо есть некое это; следовательно, собственность становит¬ся личным этой воли. Так как я даю моей воле наличное бытие через собственность, то собственность также должна быть определена как эта, моя. В этом состоит важное учение о необходимости частной собственности. Если го¬сударство и может делать исключения, то только оно и может их делать. Однако часто, особенно в наше время, оно восстанавливало частную собственность. Так, напри-мер, многие государства с полным основанием устранили монастыри, так как общественный союз в конце концов не имеет такого права на собственность, как отдельное лицо.
[105]
§ 47
В качестве лица я сам непосредственно единичный; в дальнейшем своем определении это означает прежде всего: я живу в этом органическом теле, которое есть по своему содержанию мое всеобщее нераздельное внешнее наличное бытие, реальная возможность всякого далее оп¬ределенного наличного бытия. Но в качестве лица я имею вместе с тем мою жизнь и мое тело, как и другие вещи, лишь постольку, поскольку на это есть моя воля.
Примечание. Обстоятельство, что я живу и имею орга¬ническое тело в том аспекте, в котором я существую не как для себя сущий, а как непосредственное понятие, основано на понятии жизни и понятии духа как души — на моментах, заимствованных из натурфилософии.
Я обладаю этими членами, этой жизнью, только по¬скольку я хочу; животное не может само себя изувечить или лишить себя жизни, а человек может.
Прибавление. Животные, правда, владеют собой: их душа владеет их телом, но у них нет права на свою жизнь, потому что они ее не водят.
§ 48
Тело, поскольку оно есть непосредственное наличное бытие, не соответствует духу; для того чтобы быть его послушным органом и одушевленным средством, оно долж¬но сначала быть взято духом во владение (§ 57). Но для других я существенно свободен в своем теле, каким я его непосредственно имею.
Примечание. Лишь потому, что я живу в теле как нечто свободное, нельзя злоупотреблять этим живым на¬личным бытием, используя его как вьючное животное. Поскольку я живу, моя душа (понятие и — более высо¬ко — свободное) и тело не отделены друг от друга, тело есть наличное бытие свободы, и я ощущаю в нем. Поэто¬му только лишенный идеи софистический рассудок мо¬жет проводить такое различение, будто вещь в себе, душа, не затрагивается или не задевается, когда истязают тело, и существование лица зависит от власти другого. Я могу уйти из своего существования в себя и сделать его внеш¬ним, могу удалить из себя особенное ощущение и быть свободным в оковах. Но это — моя воля, для другого я существую в моем теле; для другого я свободен лишь как свободный в наличном бытии, это — тождественное пред¬ложение. Насилие, совершенное другими над моим телом, есть насилие, совершенное надо мной.
[106]
То обстоятельство, что прикосновение к моему телу и насилие над ним я непосредственно ощущаю как нечто касающееся меня как действительного и наличного, со¬ставляет разницу между личным оскорблением и ущер¬бом, нанесенным моей внешней собственности, в которой моя воля не присутствует в такой непосредственной на¬личности и действительности.
§ 49
По отношению к внешним вещам разумное состоит в том, чтобы я владел собственностью; а сторона особен¬ного охватывает субъективные цели, потребности, произ¬вол, таланты, внешние обстоятельства и т.д. (§ 45); от этого зависит владение просто как таковое, но в сфере абстрактной личности этот особенный аспект еще не по¬ложен тождественным со свободой. Чем я владею и как велико мое владение, есть, следовательно, правовая слу¬чайность.
Примечание. В личности разные лица равны между со¬бой, если говорить о разных лицах там, где еще нет та¬ких различий. Но это бессодержательное, пустое, тавтологичное предложение, ибо лицо в качестве абстрактного и есть еще не обособленное и не положенное в определен¬ном различии. Равенство есть абстрактное рассудочное тождество, которое прежде всего имеет в виду рефлек¬тирующее мышление, а тем самым и духовная посред¬ственность вообще, когда оно встречается с отношением единства к различию. Здесь равенство было бы лишь ра¬венством абстрактных лиц как таковых, вне которых именно поэтому остается все, что относится к владению, этой почве неравенства. Часто выставлявшееся требова¬ние равенства в распределении земли или даже всего остального имущества есть тем более пустая и поверх¬ностная рассудочность, что в эту особенность входят не только случайности внешней природы, но и весь объем духовной природы в ее бесконечных особенностях и раз¬личиях, а также в ее развившемся в организм разуме. Не следует говорить о несправедливости природы в не¬равном распределении владений и состояний, ибо природа несвободна и поэтому не может быть ни справедливой, ни несправедливой. Что все люди должны обладать сред-ствами, которые позволяли бы им удовлетворять свои потребности,— отчасти моральное требование, которое, будучи высказано в такой неопределенной форме, есть, правда, благое пожелание, но, подобно всем благим поже-
[107]
ланиям, не объективно сущее желание; отчасти же сред¬ства к существованию — нечто совсем другое, чем владе¬ние, и относятся к другой сфере, сфере гражданского общества.
Прибавление. К тому же равенство, которое хотели бы ввести в распределение имуществ, все равно было бы че¬рез короткое время нарушено, так как состояние зависит от трудолюбия. То, что осуществлено быть не может, не следует и пытаться осуществить. Ибо люди действитель¬но равны, но лишь как лица, т. е. в отношении источника их владения. Из этого вытекает, что каждый человек дол¬жен был бы обладать собственностью. Поэтому если мы хотим говорить о равенстве, то рассматривать следует именно это равенство. Определение же особенности, воп¬рос, как велико то, чем я владею, выходит за пределы этого равенства. Здесь утверждение, будто справедливость требует, чтобы собственность каждого была равна соб¬ственности другого, ложно, ибо справедливость требует лишь того, чтобы каждый человек имел собственность.
-Скорее особенность есть то, в чем находит себе место неравенство, и равенство было бы здесь неправом. Со¬вершенно верно, что люди часто хотят завладеть иму¬ществом других, но это-то и противоречит праву, ибо право есть то, что остается безразличным к особенности.
§ 50
Что вещь принадлежит тому, кто случайно первым до времени вступил во владение ею, есть, поскольку вто¬рой не может вступить во владение тем, что уже есть собственность другого, непосредственно понятное, излиш¬нее определение.
Прибавление. Предшествовавшие определения каса-лись преимущественно положения, согласно которому личность должна иметь наличное бытие в собственности. Что первый завладевший имуществом есть и собственник, вытекает из сказанного выше. Первый есть собственник по праву не потому, что он первый, а потому, что он -свободная воля, ибо первым он становится лишь потому, что после него приходит другой.
§ 51
Для собственности как наличного бытия личности не¬достаточно моего внутреннего представления и моей во¬ли, что нечто должно быть моим, для этого требуется вступить во владение им. Наличное бытие, которое такое
[108]
ведение тем самым получает, включает в себя и призна¬ние других. Что вещь, во владение которой я могу всту¬пить, должна быть бесхозной (как в § 50),— само собой разумеющееся отрицательное определение или, скорее, связано с предвосхищаемым отношением к другим.
Прибавление. В том, что лицо помещает свою волю в вещь, состоит понятие собственности, все остальное — "лишь его реализация. Внутренний акт моей воли, который говорит, что нечто есть мое, должен быть признан и другими. Если я делаю вещь моей, я сообщаю ей этот предикат, который должен проявляться в ней во внешней форме, а не оставаться только в моей внутренней воле. Среди детей часто случается, что они, протестуя против владения вещью другими, заявляют, что хотели этого раньше, но для взрослых этого воления недостаточно, ибо форма субъективности должна быть удалена и долж¬на достигнуть объективности.
§ 52
Вступление во владение вещью делает ее материю моей собственностью, так как материя для себя не принадле¬жит себе.
Примечание. Материя оказывает мне противодействие (она только и есть это оказание мне противодействия), т. е. она показывает мне свое абстрактное для-себя-бытие только как абстрактному, а именно как чувственному духу (чувственное представление превратно считает чув¬ственное бытие духа конкретным, а разумное — абстракт¬ным), но в отношении воли и собственности это для-себя-бытие материи не имеет истины. Овладение как внешнее деяние, посредством которого осуществляется всеобщее право присвоения вещей природы, вступает в условия физической силы, хитрости, ловкости, вообще в условия опосредования, с помощью которых нечто овладевается телесным образом. Сообразно качественным раз¬личиям вещей природы захват и вступление во владение ими имеют бесконечно разнообразное значение и столь же бесконечную ограниченность и случайность. Вообще род и стихийное как таковое не суть предметы единичной личности', для того чтобы стать таковыми и сделаться доступными овладению, они должны сначала быть разроз¬нены (один вдох воздуха, один глоток воды). В невоз¬можности вступить во владение внешним родом как тако¬вым и стихийным следует рассматривать как последнее не внешнюю, физическую невозможность, а то, что лицо
[109]
в качестве воли определяет себя как единичность и в качестве лица есть вместе с тем непосредственная еди¬ничность, а тем самым в качестве таковой и относится к внешнему как к единичностям (§ 13 прим., § 43). Поэто¬му захват и внешнее владение всегда оказываются бес¬конечным образом более или менее неопределенными и несовершенными. Однако материя никогда не бывает без существенной формы, и лишь через нее она есть нечто. Чем больше я присваиваю себе эту форму, тем больше я вступаю в действительное владение вещью. Поглоще¬ние средств питания есть проникновение в них и изме¬нение их качественной природы, благодаря которой они до поглощения их были тем, чем они были. Совершенство-вание моего органического тела, освоение разного рода умений, так же как и формирование моего духа, есть тоже более или менее совершенное овладение и проник¬новение; именно дух я могу наиболее совершенно сде¬лать своим. Однако эта действительность овладения отли¬чается от собственности как таковой, завершающейся бла¬годаря свободной воле. По отношению к воле у вещи нет сохраненного ею для себя своеобразия, хотя во владении как внешнем отношении еще остается нечто внешнее. Что касается пустой абстракции материи без свойства, которая в собственности якобы остается вне меня и вещи, то мысль должна ее преодолеть.
Прибавление. Фихте25 поставил вопрос: становится ли материя моей, если я ее формирую? Если следовать ему, то другой может взять золото изготовленного мною бокала, если при этом он только не повредит моей работе. Сколь ни отделяемо это друг от друга в представлении, на самом деле это различие не более, чем казуистика, ибо если я вступаю во владение полем и обрабатываю его, то моя собственность не только борозда, но и все остальное, связанная с ним земля. Я хочу вступить во владение этой материей, этим целым, поэтому она не ос¬тается бесхозной, своей собственной; ибо если материя и остается вне формы, которую я придал предмету, то имен¬но форма и есть знак того, что вещь должна быть моей. Поэтому она не остается вне моей воли, вне того, что я хотел. Здесь, следовательно, нет ничего, во владение чем мог бы вступить другой.
§ 53
Ближайшие определения собственности даются отно¬шением воли к вещам; собственность есть а) непосред-
[110]
ственное вступление во владение, поскольку воля имеет свое наличное бытие в вещи как в чем-то позитивном, 6) поскольку вещь есть нечто негативное по отношению к воле, последняя имеет свое наличное бытие в вещи как в чем-то, что должно быть отрицаемо,— потребление, у) рефлексия воли из вещи в себя — отчуждение (Veraufierung) — позитивное, негативное и бесконечное суж¬дение воли о вещи.
А. Вступление во владение
§ 54
Вступление во владение есть отчасти непосредственный физический захват, отчасти формирование, отчасти просто обозначение.
Прибавление. Эти способы вступления во владение содержат продвижение от определения единичности к определению всеобщности. Физический захват может иметь место лишь по отношению к единичной вещи, меж¬ду тем обозначение есть, напротив, вступление во владе¬ние через представление. Я отношусь при этом как пред¬ставляющий и полагаю, что вещь — моя в ее целостности, а не только та ее часть, во владение которой я могу физически вступить.
§ 55
α) Физический захват есть с чувственной стороны наиболее совершенный способ, поскольку в этом акте вла¬дения я непосредственно присутствую, и тем самым моя воля также непосредственно познаваема; однако этот спо¬соб вообще лишь субъективен, временен и чрезвычайно ограничен как по объему, так и вследствие качественной природы предметов. Посредством связи, в которую я могу привести нечто с вещами, уже раньше ставшими моими собственными, или посредством некоей случайно возник¬шей связи, или через другие опосредования объем этого вступления во владение несколько расширяется.
Примечание. Механические силы, оружие, инструмен¬ты расширяют сферу моей власти. Такие связи, как, например, смывание моей земли морем, рекой, наличие граничащей с моей непреложной собственностью земли, годной для охоты, пастбища и другого рода использова¬ния, наличие камней и иных минеральных залежей под моим пахотным полем, кладов на моем участке или под ним и т. д., или связи, которые возникают лишь временно и случайно (подобно части так называемых естественных
[111]
приращении, аллювиальных отложении и т. п., а также выбросы на берег),— все это, правда, приращение к моему имуществу, но в качестве органического отношения они не внешнее приращение к другой вещи, которой я вла¬дею, и поэтому носят совсем иной характер, чем другие приращения,— все это отчасти возможности, позволяю¬щие одному владельцу скорее, чем другому, вступить во владение определенными предметами, отчасти же при¬бавившееся может рассматриваться как несамостоятель¬ная акциденция вещи, к которой она прибавилась (Foetuга). Это вообще внешние соединения, не связанные узами понятия и жизненности. Поэтому они служат рассудку для привлечения и взвешивания оснований «за» и «про¬тив» и позитивному законодательству для вынесения ре¬шений в соответствии с большей или меньшей сущест¬венностью или несущественностью отношений.
Прибавление. Вступление во владение есть нечто еди¬ничное: я беру во владение не более того, чем то, чего я касаюсь своим телом, но второе следствие сразу же сводится к тому, что внешние предметы обладают боль¬шим протяжением, чем то, которое я могу охватить. Вла¬дея чем-то, я оказываюсь владельцем и другого, связанно¬го с ним. Я совершаю вступление во владение рукой, но ее охват может быть расширен. Рука есть тот важный ор¬ган, которого не имеет ни одно животное, и то, что я беру ею, может само стать средством, которое позволит мне брать и дальше. Когда я владею чем-либо, рассудок тот¬час же полагает, что мое не только непосредственно то, чем я овладел, но и то, что с ним связано. Здесь позитив¬ное право должно дать свои установления, так как из понятия ничего больше вывести нельзя.
§ 56
β) Посредством формирования определение, что есть нечто мое, обретает для себя пребывающую внешность и перестает быть ограниченным моим присутствием в этом пространстве и в этом времени и наличием моего знания и воления.
Примечание. Тем самым придание формы есть наибо¬лее соответствующее идее вступление во владение, пото¬му что оно соединяет в себе субъективное и объектив¬ное; впрочем, но качественной природе предметов и раз¬личию субъективных целей оно бесконечно различно. Сю¬да относится и формирование органического, в котором то, что я в нем произвожу, не остается внешним, а асси-
[112]
милируется; обработка земли, возделывание растений, приручение, питание животных и уход за ними; далее опосредующие устройства для пользования стихийными материями или силами, организованное воздействие одной материи на другую и т. д.
Прибавление. Это формирование может эмпирически принимать самый разнообразный характер. Поле, которое я обрабатываю, получает тем самым форму. В отношении к неорганическому формирование не всегда прямое. Если я сооружаю, например, ветряную мельницу, то я не при¬даю форму воздуху, но делаю форму для пользования воздухом, который у меня не могут отнять на том осно¬вании, что я не придал форму ему самому. И то, что я щажу дичь, также может рассматриваться как придание формы, ибо это поведение, цель которого — сохранить предмет. Дрессировка животных, конечно, более прямое, более исходящее от меня формирование.
§ 57
Человек по своему непосредственному существованию в себе самом есть нечто природное, внешнее своему поня¬тию; лишь посредством усовершенствования своего соб¬ственного тела и духа, существенно же благодаря тому, что его самосознание постигает себя как свободное, он вступает во владение собой и становится собственностью самого себя и по отношению к другим. Это вступление во владение есть вместе с тем также и полагание в дейст¬вительность того, что он есть по своему понятию (как возможность, способность, склонность), посредством чего оно только теперь полагается как его, полагается как предмет, различается от простого самосознания и тем са¬мым становится способным получить форму вещи (ср. прим. к § 43).
Примечание. Утверждение правомерности рабства (во всех его ближайших обоснованиях — физической силой, взятием в плен, спасением и сохранением жизни, содер¬жанием, воспитанием, благодеяниями, собственным согла¬сием раба и т. д.), так же как и оправдание господства в качестве права господ вообще, и все исторические воз¬зрения на правовой характер рабства и господства осно¬вываются на точке зрения, которая берет человека как природное существо, берет его вообще со стороны сущест¬вования (куда относится и произвол), что не соответ¬ствует его понятию. Утверждение абсолютно неправового характера рабства, напротив, исходит из понятия чело-
[113]
века как духа, как в себе свободного и односторонне в том отношении, что принимает человека как свободного от природы или, что то же самое, принимает за истинное понятие как таковое в его непосредственности, а не идею. Эта антиномия, как и всякая антиномия, покоится на формальном мышлении, которое фиксирует и утверждает оба момента идеи раздельно, каждый для себя, тем самым не соответственно идее и в его неистинности. Свободный дух состоит именно в том (§ 21), что он не есть лишь понятие или только в себе, но снимает этот формализм самого себя, а тем самым и непосредственное природное существование и дает себе существование только как свое, как свободное существование. Та сторона антино¬мии, которая утверждает свободу, обладает поэтому тем преимуществом, что содержит абсолютную исходную точ¬ку — но лишь исходную точку — истины, между тем как другая сторона, останавливающаяся на лишенном поня¬тия существовании, не содержит ничего от разумности и права. Точка зрения свободной воли, с которой начинает¬ся право и наука о праве, уже вышла за пределы той неистинной точки зрения, согласно которой человек есть природное существо и лишь в себе сущее понятие и по¬тому способен быть рабом. Это прежнее неистинное явле¬ние касается лишь того духа, который еще находится на стадии своего сознания; диалектика понятия и лишь не-посредственного сознания свободы вызывает в нем борьбу за признание и отношение господства и рабства. А от понимания самого объективного духа, содержания права, лишь в его субъективном понятии, а тем самым и от по¬нимания просто как долженствования того, что человек в себе и для себя не определен к рабству,— от этого нас ограждает познание, согласно которому идея свободы ис¬тинна лишь как государство.
Прибавление. Если твердо придерживаться той сторо¬ны антиномии, согласно которой человек в себе и для себя свободен, то этим отвергается рабство. Но то, что некто есть раб, коренится в его собственной воле, так же как в воле народа коренится то, что он подвергается угне¬тению. Следовательно, это неправое деяние не только тех, кто обращает людей в рабство, или тех, кто угнетает на¬род, но и самих рабов и угнетаемых. Рабство относится к стадии перехода от природности человека к истинно нравственному состоянию: оно относится к миру, в кото¬ром неправо еще есть право. Здесь силу имеет неправо и столь же необходимо находится на своем месте.
[114]
§ 58
γ) Вступление во владение, не действительное для себя, а лишь представляющее мою волю, есть знав на вещи, значение которого должно состоять в том, что я вло¬жил в нее свою волю. Это вступление во владение очень неопределенно по предметному объему и значению.
Прибавление. Вступление во владение посредством обозначения есть наиболее совершенное из всех, ибо и другие виды вступления во владение содержат в себе в большей или меньшей степени действие знака. Когда я беру какую-нибудь вещь или придаю ей форму, то послед¬ний смысл этого есть также знак, а именно для других, чтобы исключить их и показать, что я вложил свою волю в вещь. Понятие знака состоит именно в том, что вещь считается не тем, что она есть, а тем, что она должна означать. Кокарда, например, означает принадлежность к гражданству некоего государства; хотя цвет никак не связан с нацией, он изображает не себя, а нацию. Тем, что человек может давать знак и приобретать посредством него имущество, он показывает свое господство над ве¬щами.
В. Потребление (Gebrauch) вещи
Через вступление во владение вещь получает предикат моя, и воля находится в позитивном отношении к ней. В этом тождестве вещь положена так же и как некое негативное, и моя воля в этом определении есть особен¬ная воля, потребность, желание и т. д. Однако моя по¬требность как особенность некоей воли есть позитивное, то, что получает удовлетворение, а вещь в качестве са¬мого по себе негативного есть лишь для потребности и служит ей. Потребление есть эта реализация моей потреб¬ности посредством изменения, уничтожения, поглощения вещи, лишенная самости природа которой тем самым открывается, и вещь таким образом выполняет свое назна¬чение.
 Примечание. Что потребление есть реальная сторона и действительность собственности, это кажется представ¬лению, когда оно рассматривает собственность, из кото¬рой не делают употребления, как мертвую и бесхозную и при неправомерном овладении которой ссылаются на то, что собственник не употребляет ее. Но воля собствен¬ника, согласно которой вещь принадлежит ему, есть пер¬вая субстанциальная основа, а дальнейшее определение
[115]
потребления вещи лишь явление неособенный способ, имеющий меньшее значение, чем та всеобщая основа.
Прибавление. Если я, пользуясь знаком, вообще всту¬паю во владение вещью всеобщим образом, то в потреб¬лении содержится еще более общее отношение, поскольку вещь тогда не признается в своей особенности, а отри¬цается мною. Вещь низведена до степени средства удов¬летворения моей потребности. Когда я и вещь встречаем¬ся, то для того, чтобы мы стали тождественны, один из нас должен потерять свое качество. Но я — живой, водя¬щий и истинно утверждающий; вещь, напротив, есть не¬что природное. Следовательно, погибнуть должна она, а я сохраняю себя, что представляет собой вообще преиму¬щество и разум органического.
§ 60
Пользование (Benutzung) вещью при непосредствен¬ном ее захвате есть для себя единичное вступление во владение. Но поскольку пользование основано на длитель¬ной потребности и представляет собой повторяющееся пользование возобновляющимся продуктом, поскольку оно ограничивает себя для сохранения возможности возоб¬новления, постольку эти и другие обстоятельства превра¬щают единичное непосредственное овладение в знак того, что оно должно иметь значение всеобщего вступления во владение, а тем самым и вступления во владение сти-хийной или органической основой или другими условия¬ми подобных продуктов.
§ 61
Прскольку субстанция вещи для себя, которая есть моя собственность, есть ее внешность, т. е. ее несубстан¬циальность,— она не есть по отношению ко мне конечная цель в себе самой (§ 42) — и эта реализованная внеш¬ность есть потребление или пользование ею, то все потреб¬ление в целом или пользование есть вещь во всем ее объе¬ме, так что, если мне принадлежит право на первое, я — собственник вещи, от которой за пределами всего объема потребления не остается ничего, что могло бы быть соб¬ственностью другого.
Прибавление. Отношение потребления к собственности такое же, как отношение субстанции к акцидентному, внутреннего к внешнему, силы к ее проявлению. Послед¬нее есть, лишь поскольку она проявляется, поле есть поле лишь постольку, поскольку оно дает урожай. Поэто-
[116]
му тот, кому принадлежит пользование полем,—собствен¬ник всего, и признание еще другой собственности друго¬го над предметом не более, чем пустая абстракция.
§ 62
Поэтому мое право на частичное или временное потреб¬ление, так же как на частичное или временное владение (как сама частичная или временная возможность потреб¬лять вещь), которое мне предоставлено, отличается от собственности на саму вещь. Если бы весь объем потреб¬ления был моим, а абстрактная собственность принадле¬жала бы другому, то вещь в качестве моей была бы пол¬ностью проникнута моей волей (предшествующий пара¬граф и § 52) и вместе с тем в ней присутствовало бы нечто непроницаемое для моей воли, а именно воля, к то¬му же пустая воля другого. Тем самым я был бы для себя в вещи как позитивная воля объективным и одновременно необъективным — отношение абсолютного противоречия. Поэтому собственность есть по существу свободная, пол¬ная собственность.
Примечание. Различение между правом на полный объем потребления и абстрактной собственностью при-надлежит пустому рассудку, для которого идея (здесь идея — единство собственности или также личной воли вообще и ее реальности) не есть истинное, а истинным признаются оба этих момента в их обособлении друг от друга. Поэтому это различение в качестве действитель¬ного есть отношение пустого господства, которое (если считать помешательством не только непосредственное про¬тиворечие между представлением субъекта и его действи¬тельностью) могло бы быть названо помешательством личности, так как мое в одном и том же должно было бы без всякого опосредования оказаться одновременно моей единичной исключающей волей и другой единичной исключающей волей. В Institut. libr. II. tit. IV26 говорит¬ся: usufructus est jus alienis rebus utendi, fruendi salva гегиш substantia. Дальше там же сказано: не tamen in universuin inutiles essent proprietates, semper abscedente usufructu: placuit certis inodis extingui usumfructum et ad proprietatem reverti. Placuit27 — как будто бы только же¬лание или решение придало упомянутому пустому разли¬чению смысл посредством этого определения. Proprietas semper abscedente usufructu28 была бы не только inutilis , но вообще не была бы уже proprietas. Пояснять другие различения самой собственности, такие, как, на-
[117]
пример, деление собственности на res mancipi30 и пес mancipi31, на dominium Quiritarium32 и Bonitarium33 и тому подобное, здесь не место, поскольку они не имеют отношения к какому бы то ни было определению понятия собственности и представляют собой лишь исторические тонкости этого права. Но отношения dominii directi34 и dominii utilis35, эмфитевтический договор и дальнейшие отношения ленных владений с их наследственными и дру¬гими поземельными повинностями в их разнообразных определениях содержат, если такие повинности не под¬лежат выкупу, с одной стороны, вышеуказанное различе¬ние, с другой — не содержат его, именно потому что с dominium utile связаны повинности, благодаря чему do-minium directum становится одновременно и dominium utile. Если бы такие отношения не содержали ничего, кроме такого различения в его строгой абстрактности, то в нем противостояли бы друг другу, собственно говоря, не два господина (domini), а собственник и «пустой» владелец. Но из-за повинностей здесь в отношении друг к другу находятся два собственника. Однако они не нахо¬дятся в отношении общей собственности. Но к такому отношению переход от предыдущего ближе всего; этот переход начинается уже в том случае, когда в dominium directum доход исчисляется и рассматривается как его существенная сторона, вследствие чего то, что не под¬дается исчислению в господстве над собственностью и раньше считалось благородным, ставится ниже utile, ко¬торое здесь есть разумное.
Около полутора тысяч лет назад благодаря христиан¬ству начала утверждаться свобода лица и стала, хотя и у незначительной части человеческого рода, всеобщим принципом. Что же касается свободы собственности, то она, можно сказать, лишь со вчерашнего дня получила кое-где признание в качестве принципа. Это может слу¬жить примером из всемирной истории, который свиде¬тельствует о том, какой длительный срок нужен духу, чтобы продвинуться в своем самосознании, и который может быть противопоставлен нетерпению мнения.
§ 63
Вещь в потреблении единична, определена по качест¬ву и количеству и соотносится со специфической потреб¬ностью. Но ее специфическая годность, определенная ко¬личественно, одновременно сравнима с другими вещами той же годности, равно как и специфическая потребность,
[118]
удовлетворению которой она служит, есть вместе с тем потребность вообще и как таковая может быть сравнена по своей особенности с другими потребностями, а соот¬ветственно этому и вещь может быть сравнена с другими вещами, которые пригодны для удовлетворения других потребностей. Эта всеобщность вещи, простая определен¬ность которой проистекает из ее частного характера, но так, что при этом абстрагируется от ее специфического качества, есть ценность вещи, в которой ее истинная субстанциальность определена, и есть предмет сознания. В качестве полного собственника вещи я собственник как ее ценности, так и ее потребления.
Примечание. Собственность владельца лена отличает¬ся тем, что он лишь собственник потребления вещи, но не ее ценности.
Прибавление. Качественное исчезает здесь в форме количественного. Говоря о потребности, я как бы ука¬зываю заголовок, под который можно подвести самые разнообразные вещи, а общее в них позволяет мне тогда их измерить. Следовательно, мысль движется здесь от специфического качества вещи к безразличию этой опре¬деленности, тем самым к количеству. Нечто подобное происходит и в математике. Когда я определяю, напри¬мер, что такое круг, эллипс и парабола, мы видим, что они оказываются специфически различными. Несмотря на это, различие этих различных кривых определяется толь¬ко количественно, а именно так, что имеет значение лишь количественное различие, относящееся к коэффи¬циентам, к чисто эмпирической величине. В собствен¬ности количественная определенность, выступающая из качественной определенности, есть ценность. Качествен¬ное дает здесь количество для количественного измерения, и в качестве такового оно так же сохраняется, как и сни¬мается. Когда мы рассматриваем понятие ценности, мы в самой вещи видим лишь знак, и она имеет значение не сама по себе, а лишь как то, чего она стоит. Вексель, на-пример, представляет не свою бумажную природу, а есть лишь знак другого всеобщего — ценности. Ценность вещи может быть очень различной в отношении к потребности, но если мы хотим выразить не специфическую, а абстракт¬ную сторону ценности, то это будут деньги. Деньги слу¬жат представителем всех вещей, но так как они не пред¬ставляют собой саму потребность, а служат лишь ее зна¬ком, они сами в свою очередь управляются специфиче¬ской ценностью, которую они в качестве абстрактного
[119]
только выражают. Можно вообще ''быть собственником вещи, не являясь вместе с тем собственником ее ценнос¬ти. Семья, которая не может продать или заложить свое имение, не является хозяином его ценности. Но так как эта форма собственности не соответствует ее понятию, то подобные ограничения (лены, фидеикомиссы) большей частью исчезают.
§ 64
Приданная владению форма и знак — сами по себе внешние обстоятельства без субъективного присутствия воли, которая только и составляет их значение и ценность. Однако это присутствие, которое представляет собой по¬требление, пользование или какое-либо иное проявление воли, происходит во времени, по отношению к которому объективность есть продолжение этого проявления. Без этого вещь в качестве покинутой действительностью воли и владения становится бесхозной, поэтому я теряю или приобретаю собственность посредством давности.
Примечание. Поэтому давность введена в право не только из внешнего соображения, противного строгому праву, не по тому соображению, что этим пресекаются споры и недоразумения, которые могли бы быть внесены в прочность права собственности старыми притязаниями и т. д. Давность основывается на определении реальности собственности, на необходимости, чтобы проявилась воля обладать чем-то. Государственные памятники — это на¬циональная собственность, или по сути дела они вообще имеют значение как живые и самостоятельные цели бла¬годаря пребывающей в них душе; оставленные этой ду¬шой, они становятся с этой стороны для нации бесхоз¬ными и случайной частной собственностью, как, напри¬мер, произведения греческого и египетского искусства в Турции. Право частной собственности семьи писателя на его произведения теряется вследствие давности по та¬ким же основаниям; они становятся бесхозными в том смысле, что (противоположно тому, что происходит с упо¬мянутыми памятниками) переходят во всеобщую собствен¬ность, а со стороны особенного пользования вещью — в случайное частное владение. Простой участок земли, освя¬щенный в качестве гробницы или для себя предназначен¬ный на вечные времена к неупотреблению, содержит в себе пустой неналичный произвол, нарушением которого не нарушается ничего действительного и почитание кото-рого поэтому и не может быть гарантировано.
[120]
Прибавление. Давность основана на предположении, что я перестал рассматривать вещь как свою. Ибо для того чтобы нечто оставалось моим, требуется продолже¬ние выражения моей воли, а это выражается в потребле¬нии или хранении. В период Реформации утрата общест¬венными памятниками своей ценности часто проявлялась по отношению к поминальным вкладам. Дух старого веро¬исповедания, т. е. в данном случае поминальных вкладов, отлетел, и поэтому можно было вступить во владение ими как собственностью.
С. Отчуждение собственности
§ 65
Я могу отчуждать мою собственность, так как она моя лишь постольку, поскольку я вкладываю в нее мою волю, так что я вообще отстраняю от себя свою вещь как бес¬хозную или передаю ее во владение воле другого, но я могу это сделать лишь постольку, поскольку вещь по своей природе есть нечто внешнее.
Прибавление. Если давность есть отчуждение с непря¬мо выраженной волей, то истинное отчуждение есть воле¬изъявление, что я не хочу более рассматривать вещь как (Мою. Все это в целом можно понимать и так, что отчуж¬дение есть истинное вступление во владение вещью. Не¬посредственное вступление во владение есть первый мо¬мент собственности. Собственность приобретается также Посредством потребления, и третий момент есть единство (этих двух моментов — вступление во владение посред¬ством отчуждения.
§ 66
Неотчуждаемы поэтому те блага или, вернее, те суб¬станциальные определения — и право на них не уничто¬жается давностью,— которые составляют собственную мою личность и всеобщую сущность моего самосознания, равно как моя личность вообще, моя всеобщая свобода воли, нравственность, религия.
Примечание. То, что дух представляет по своему поня¬тию или в себе, он представляет собой и в наличном бытии и для себя (тем самым лицо способно обладать собствен¬ностью, обладает нравственностью, религией), эта идея есть сама его понятие (как causa sui, т. е. как свободная причина, он есть нечто такое, cujus natura поп potest concipi nisi existens36) (Спиноза. Этика. С. 1. Опред. 1).
[121]
Именно в этом понятии, согласно которому он есть то, что он есть, лишь через себя самого и как бесконечное возвращение в себя из природной непосредственности своего наличного бытия, и заключается возможность про¬тиворечия между тем, что он есть лишь в себе, а не также и для себя (§ 57), и, наоборот, между тем, что он есть для себя, а не в себе (в воле — злое); в этом же заклю¬чается возможность отчуждения личности и ее субстан-циального бытия — происходит ли это отчуждение бес-сознательно или с ясно выраженным намерением. При-мерами отчуждения личности служат рабство, крепост-ничество, неспособность обладать собственностью, несво¬бода собственности и т. д., отчуждение разумности интел¬лекта, моральности, нравственности, религии происходит в суеверии, в признании за другими авторитета и право¬мочия определять и предписывать мне, какие поступки мне следует совершить (если кто-либо решительно готов наняться для совершения грабежа, убийства и т. д. или возможного преступления), что мне следует считать дол¬гом совести, религиозной истиной и т. д. Право на такое неотчуждаемое не утрачивается вследствие давности, ибо акт, посредством которого я вступаю во владение моей личностью и субстанциальной сущностью, делаю себя правомочным и вменяемым, моральным, религиозным, изымает эти определения из той внешней сферы, которая только и сообщала им способность быть владением дру¬гого. С этим снятием внешности отпадают определения времени и все те основания, которые могут быть заимство¬ваны из моего прежнего согласия или попустительства. Это мое возвращение в себя самого, посредством чего я делаю себя существующим как идея, как правовое и мо-ральное лицо, снимает прежнее отношение и прежнее неправо, которые я и другой нанесли моему понятию и разуму тем, что позволили обращаться и сами обраща-лись с бесконечным существованием самосознания как с чем-то внешним. Это мое возвращение в себя выявляет противоречие, заключающееся в том, что я отдал другим во владение мою правоспособность, нравственность, рели¬гиозность,— все то, чем я сам не владел и что, с той поры, как я им владею, по существу существует именно как мое, а не как нечто внешнее.
Прибавление. В природе вещей заключается, что раб имеет абсолютное право освободиться, что, если кто-ни¬будь запродал свою нравственность, нанявшись на грабеж и убийство, это в себе и для себя не имеет силы и каждый
[122]
имеет право расторгнуть этот договор. Так же обстоит дело с передачей моей религиозности священнику, являю¬щемуся моим духовником, ибо подобные глубокие внут¬ренние вопросы человек должен решать лишь сам. Рели¬гиозность, часть которой передается другому, уже не есть религиозность, ибо дух един и он должен обитать во мне; мне должно принадлежать объединение в-себе и для-себя-бытия.
§ 67
Отдельные продукты моего особенного, физического и духовного умения, а также возможной деятельности и ограниченное во времени потребление их я могу от¬чуждать другому, так как они вследствие этого ограни¬чения получают внешнее отношение к моей тотальности и всеобщности. Отчуждением посредством работы всего моего конкретного времени и тотальности моей продук¬ции я сделал бы собственностью другого их субстан¬циальность, мою всеобщую деятельность и действитель¬ность, мою личность.
Примечание. Это такое же отношение, как то, которое было выше, в § 61, между субстанцией вещи и ее поль¬зованием', подобно тому как второе отлично от первой лишь постольку, поскольку оно ограничено, так же и поль¬зование моими силами отлично от них самих, а тем са¬мым и от меня лишь постольку, поскольку пользование количественно ограничено; тотальность проявлений силы есть сама сила, тотальность акциденций — субстанция, Обособлений — всеобщее.
Прибавление. Указанное здесь различие есть различие между рабом и современной прислугой или поденщиком. Афинский раб выполнял, быть может, более лег¬кие обязанности и более духовную работу, чем, как пра¬вило, наша прислуга, но он все-таки был рабом, потому что весь объем его деятельности был отчужден господину.
§ 68
Своеобразие в духовной продукции может благодаря способу своего проявления непосредственно перейти в та¬кую внешнюю сторону вещи, которая может быть затем произведена и другими; так что с ее приобретением ны¬нешний собственник, помимо того что он этим может присвоить сообщенные мысли или техническое изобрете¬ние — возможность, которая часто (в литературных про¬изведениях) составляет единственное определение и цен-
[123]
ность приобретения,— становится владельцем общего спо¬соба такого выражения себя и многообразного создания таких вещей.
Примечание. В произведениях искусства форма вопло¬щения мысли во внешнем материале есть в качестве вещи настолько своеобразие произведшего его индивида, что подражание этой форме есть существенно продукт соб¬ственного духовного и технического умения. В литератур¬ном произведении форма, посредством которой оно есть внешняя вещь, представляет собой, так же как в техни¬ческом, изобретении, нечто механическое — в первом слу¬чае потому, что мысль дана лишь в ряде разрозненных абстрактных знаков, а не в конкретных образах, во вто¬ром потому, что оно вообще имеет механическое содер¬жание и способ создания таких вещей как вещей вообще относится к числу обычного умения. Между крайностя¬ми — произведением искусства и ремесленной продук¬цией — существуют, впрочем, различные переходы, в ко¬торых содержится то больше, то меньше от одного или другого.
§ 69
Так как приобретатель такого продукта обладает полнотой потребления и ценности экземпляра как единич¬ного, то он полный и свободный собственник его как еди¬ничного, хотя автор произведения или изобретатель тех¬нического устройства и остается собственником общего способа размножения такого рода продуктов и вещей;
этот общий способ он непосредственно не отчуждает и может сохранить его как проявление самого себя.
Примечание. Искать субстанциальное в праве писате¬ля и изобретателя следует прежде всего не в том, что при отчуждении отдельного экземпляра писатель или изобре¬татель произвольно ставит условием, чтобы переходящая тем самым во владение другого возможность производить в качестве вещей подобные продукты не стала собствен¬ностью этого другого, а осталась бы собственностью изоб¬ретателя. Первый вопрос состоит в том, допустимо ли в понятии такое отделение собственности на вещь от дан¬ной вместе с ней возможности также и производить ее и не устраняет ли оно полную, свободную собственность (§ 62),— и уже только после решения этого вопроса в утвердительном смысле — от произвола первого духовного производителя зависит, сохранит ли он для себя эту воз¬можность или будет отчуждать ее как некую ценность
[124]
или не станет придавать ей для себя никакой ценности и вместе с отказом от единичной вещи откажется и от этой возможности. Своеобразие этой возможности заклю¬чается в том, что она представляет в вещи ту сторону, в соответствии с которой вещь не только владение, но и имущество (см. ниже § 170 и след.), так что оно состоит в особом способе внешнего потребления вещи, отличного и отделимого от потребления, к которому вещь непосредственно предназначена (оно не есть, как это обычно назы-вают, accessio naturalis37, подобно foetura). Так как отли¬чие относится к тому, что по своей природе делимо, к внешнему потреблению, то Сохранение одной части при отчуждении другой части потребления не есть сохране¬ние господства без utile. Чисто негативным, но и наипервейшим поощрением наук и искусств является принятие мер, задача которых — защитить тех, кто работает в этой области, от воровства и обеспечить их собственность, подобно тому как наипервейшим и важнейшим поощре¬нием торговли и промышленности была защита их от гра-бежей на дорогах. Впрочем, поскольку продукт духовной деятельности обладает тем определением, что он воспри¬нимается другими индивидами и усваивается их представ¬лением, памятью, мышлением и т.д., и проявления этих индивидов, посредством которых они превращают выучен¬ное ими (ибо выучить означает не только выучить на память, наизусть слова — мысли других могут быть вос¬приняты лишь мышлением, и это восприятие мышле¬нием (Nachdenken) есть также обучение) в свою оче¬редь в отчуждаемую вещь, легко принимают какую-либо своеобразную форму, вследствие чего они могут рассмат¬ривать возникающее из этого достояние как свою соб-ственность и утверждать для себя право на подобную продукцию. Распространение наук вообще и определенное дело преподавания в частности представляют собой о своему назначению и обязанности, определеннее всего позитивных науках — учении церкви, юриспруденции и т. д.,— повторение установленных, вообще уже выска¬занных и воспринятых извне мыслей, тем самым они содержатся и в произведениях, которые ставят своей целью утверждение и распространение наук. В какой мере возникающая в этом повторном высказывании форма превращает сокровищницу наличных научных данных, и в особенности мысли тех других людей, которые еще сохраняют внешнюю собственность на продукты своего духовного творчества, в специальную Духовную собствен-
[125]
ность воспроизводящего ее индивида, в какой мере это дает или не дает ему право превратить их и в свою внеш¬нюю собственность, в какой мере подобное повторение в литературном произведении становится плагиатом, не мо¬жет быть установлено путем точного определения и, сле¬довательно, не может быть отражено в праве посредством особого закона. Плагиат должен был бы поэтому быть делом чести, и честь должна была бы предотвращать его. Поэтому законы против перепечаток достигают своей цели — правового обеспечения собственности писателя и издателя — в определенной, но очень ограниченной мере. Легкая возможность намеренно изменить кое-что в форме иди изобрести незначительную модификацию в большей науке, всеохватывающей теории, являющейся творением другого, и даже просто невозможность дословно передать воспринятое приводят для себя, помимо осуществления тех особых целей, для которых необходимо такое повто¬рение, также к бесконечному многообразию изменений, накладывающих на чужую собственность более или ме¬нее поверхностную печать своего; об этом свидетельст¬вуют сотни и сотни компендиев, извлечений, сборников и т. д., учебников по арифметике, геометрии, назидатель¬ных сочинений и т. д., об этом свидетельствует тот факт, что всякая новая мысль об издании критического журна¬ла, альманаха муз, энциклопедического словаря и т. д. тотчас может быть повторена под тем же или несколько измененным названием в качестве чего-то своего, вслед¬ствие чего выгода, которую писатель или сделавший от-крытие предприниматель ждал от своего произведения или пришедшей ему в голову мысли, уничтожается, обе стороны или одна из них разоряется. Что же касается влияния чести на предотвращение плагиата, то порази¬тельно, что мы больше не слышим разговоров о плагиате или даже научном воровстве — либо потому, что честь оказала свое действие и покончила с плагиатом, либо потому, что плагиат перестал быть несовместимым с честью и что его перестали воспринимать таковым, либо потому, что самая незначительная выдумка или изменение внеш¬ней формы считается столь высоко оригинальным про¬дуктом самостоятельной мысли, что мысль о плагиате вообще не возникает.
§ 70
Всеохватывающая тотальность внешней деятельности, жизнь, не есть нечто внешнее по отношению к личности,
[126]
которая есть эта тотальность и непосредственно такова. Отчуждение жизни или жертвование ею есть скорее про¬тивоположное наличному бытию этой личности. Поэтому я вообще не имею права на отчуждение, и лишь нравствен¬ная идея, в которой эта непосредственно единичная лич¬ность в себе погибла и которая есть ее действительная сила, имеет на это право, так что, подобно тому как жизнь в качестве таковой непосредственна, и смерть есть ее непосредственная негативность и поэтому должна быть встречена извне как естественное явление или произойти на службе идее от чужой руки.
Прибавление. Отдельная личность есть в самом деле нечто подчиненное, обязанное посвятить себя нравствен¬ному закону. Поэтому, если государство требует жизни индивида, он должен отдать ее, но имеет ли человек пра¬во сам лишить себя жизни? Можно, конечно, рассматри¬вать самоубийство как храбрость, но как дурную храб¬рость портных и служанок. Можно также рассматривать его как несчастье, поскольку к этому приводит душев¬ный разлад, но главный вопрос заключается в том, имею ли я на это право. Ответ будет гласить: я, как этот инди¬вид, не являюсь хозяином моей жизни, ибо всеохваты¬вающая тотальность деятельности, жизнь, не есть нечто внешнее по отношению к личности, которая сама есть непосредственно эта тотальность. Если поэтому говорят о праве, которое лицо имеет на свою жизнь, то это проти¬воречие, ибо это означало бы, что лицо имеет право на себя. Но этого права оно не имеет, так как оно не стоит над собой и не может себя судить. Если Геракл сжег себя, если Брут бросился на свой меч, то это поведение героя по отношению к своей личности; однако когда вопрос ста¬вится о простом праве убить себя, то в этом должно быть отказано и героям.
Переход от собственности к договору
§ 71
В качестве определенного бытия наличное бытие су¬щественно есть бытие для другого (см. выше прим. к § 48); собственность с той стороны, с которой она есть в качестве внешней вещи наличное бытие, есть для других внешностей и в связи последних необходимость и слу¬чайность. Но в качестве наличного бытия воли она как то, что есть для другого, есть лишь для воли другого лица. Это отношение воли к воле есть своеобразная и подлин-
[127]
ная почва, на которой свобода обладает наличным бытием. Это опосредование, заключающееся в том, что я обладаю собственностью уже не только посредством вещи и моей субъективной воли, а также посредством другой воли и, следовательно, в некоей общей воле, составляет сферу договора.
Примечание. Разум делает столь же необходимым, чтобы люди вступали в договорные отношения — дарили, обменивались, торговали и т. д.,— как то, чтобы они име¬ли собственность (§ 45, прим.). Если для их сознания к заключению договора приводит потребность вообще, бла¬гожелательность, стремление к пользе, то в себе их при¬водит к этому разум, а именно идея реального (т. е. на¬личного лишь в воле) наличного бытия свободной лич¬ности. Договор предполагает, что вступающие в него при¬знают друг друга лицами и собственниками; так как он есть отношение объективного духа, то момент признания в нем уже содержится и предполагается (ср. § 35, 57, прим.).
Прибавление. В договоре я обладаю собственностью -посредством общей воли; именно интерес разума состоит в том, чтобы субъективная воля стала более всеобщей и возвысилась до этого осуществления. Следовательно, определение этой воли в договоре остается, но в общности с некоей другой волей. Напротив, всеобщая воля высту¬пает здесь еще только в форме и образе общности.

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ
ДОГОВОР
§ 72
Собственность, чья сторона наличного бытия или внеш¬ности не есть больше только вещь, а содержит в себе мо¬мент некоей (и, следовательно, другой) воли, осуществля¬ется посредством договора как процесса, в котором во¬площается и опосредуется противоречие, состоящее в том, что я являюсь и остаюсь для себя сущим, исключающим другую волю собственником в той мере, в какой я в воле, тождественной с другой волей, перестаю быть собствен¬ником.
§ 73
Я не только могу (§ 65) отчуждать собственность как внешнюю вещь, но и вынуждаюсь понятием отчуждать ее как собственность, дабы моя воля как налично сущая была
[128]
для меня предметной. Однако в соответствии с этим момен¬том моя воля в качестве отчужденной есть вместе с тем другая воля. Тем самым то, в чем эта необходимость поня¬тия реальна, есть единство различенных воль, в котором, следовательно, их различенность и своеобразие отрекаются от себя. Однако в этом тождестве воль содержится (на этой ступени) также и то, что каждая воля есть и остается не тождественная другой, для себя своей волей.
§ 74
Тем самым это отношение есть опосредование воли, тождественной в абсолютном различении для себя сущих собственников, в котором содержится, что каждый из них по своей воле и воле другого перестает быть собственником, остается им и становится им; это отношение есть опосредо¬вание воли в отказе от некоей, а именно единичной соб-ственности и воли принять таковую, т. е. собственность другого, причем в такой тождественной связи, что одно воление приходит к решению лишь постольку, поскольку налично другое воление.
§ 75
Так как обе договаривающиеся стороны относятся друг к Другу как непосредственные самостоятельные лица, то договор исходит а) из произвола; р) тождественная воля, вступающая в наличное бытие посредством договора, есть лишь им положенная, тем самым лишь общая, а не в себе и для себя всеобщая воля;  предметом договора является единичная внешняя вещь, ибо только подобная вещь подчинена их голому произволу отчуждать ее (§ 65 и след.).
Примечание. Нельзя поэтому подводить под понятие до¬говора брак; такое, надо сказать, позорное подведение дано у Канта (Metaphysische Anfangsgrunde der Rechtslehre. S. 106 ff.)38. Также не состоит в договорном отношении природа государства независимо от того, рассматривается ли государство как договор всех со всеми или как их до¬говор с государем или правительством. Привнесение дого¬ворного отношения, так же как и отношений частной соб¬ственности вообще, в государственное отношение привело к величайшей путанице в государственном праве и дей¬ствительности. Подобно тому как в прежние времена права и обязанности государства рассматривались и утвержда¬лись как непосредственная частная собственность особых индивидов, противостоящая правам государя и государ-
[129]
ства, так в новейшее время права государя и государства рассматривались как предметы договора и основанные на нем как нечто лишь общее в воле, возникшее из произвола людей, объединенных в государство. Сколь ни различны, с одной стороны, обе эти точки зрения, обеим им присуще то общее, что они переносят определения частной собствен¬ности в сферу совсем иную и более высокую по своей при-роде (см. ниже: Нравственность и государство).
Прибавление. В последнее время стали очень охотно рассматривать государство как договор всех со всеми. Все, как утверждают, заключили договор с государем, а он в свою очередь — с подданными. Это воззрение возникло как результат того, что поверхностно мыслили лишь одно един¬ство различных воль. Но в договоре ведь имеются две тождественные воли, обе они лица и желают остаться соб-ственниками, следовательно, договор исходит из произвола лица, и эта исходная точка общая для договора и брака. Совсем по-иному обстоит дело в государстве, ибо индиви¬ды не могут по своему произволу отделиться от государ¬ства, так как они являются его гражданами с природной стороны. Разумное назначение человека — жить в государ¬стве, а если еще нет государства, то есть требование разума, чтобы оно было основано. Государство должно давать раз¬решение вступить в него или выйти из него; это, следова¬тельно, не зависит от произвола отдельных людей, и госу¬дарство зиждется тем самым не на договоре, предпосылкой которого служит произвол. Неверно утверждать, что осно¬вание государства зависит от произвола всех, напротив, каждому абсолютно необходимо быть в государстве. Серь¬езный прогресс, достигнутый государством в новое время, состоит в том, что оно остается целью в себе и для себя и что каждый не может, как это было в средние века, дей¬ствовать по отношению к нему, руководствуясь частными соглашениями.
§ 76
Договор формален, поскольку те два согласия, посред¬ством которых осуществляется общая воля,— негативный момент отчуждения вещи и позитивный момент ее приня¬тия — разделены между двумя контрагентами — дарствен¬ный договор. Реальным же он может быть назван, посколь¬ку каждая из обеих договаривающихся воль есть тоталь¬ность этих различных моментов и тем самым в одинаковой степени становится и остается собственником — меновой договор.
[130]
Прибавление. Для договора требуются два согласия на две вещи: я хочу приобрести собственность и отказаться от собственности. Реален тот договор, в котором каждый совершает все — отказывается от собственности и приоб¬ретает ее, оставаясь в самом отказе собственником. Формален тот договор, по которому лишь одна сторона приобретает собственность или отказывается от нее.
§ 77
Поскольку в реальном договоре каждый сохраняет ту же собственность, с которой он вступает в договор и от которой он одновременно отказывается, то эта остающаяся тождественной собственность отлична в качестве в себе сущей в договоре от внешних вещей, которые при обмене меняют собственника. Она — ценность, по которой предме¬ты договора при всем внешнем качественном различии ве-щей равны друг другу, есть их всеобщее (§ 63).
Примечание. Определение, что laesio enormis39 аннули¬рует взятые на себя в договоре обязательства, имеет, таким образом, свой источник в понятии договора и, ближе, в том моменте, что лицо, вступившее в договор посредством от¬чуждения своей собственности, остается собственником и, в более точном определении, в количественном отношении таким же. Нанесенный ущерб был бы не только огромен (таковым он считается, если превышает половину ценно¬сти), но и бесконечен, если бы в договоре или вообще стипуляции шла речь об отчуждении неотчуждаемого имуще¬ства. Стипуляция отличается от договора прежде всего по своему содержанию — тем, что она являет собой отдельную часть или момент всего договора, затем также и тем, что она представляет собой формальное установление договора; об этом будет сказано позже. С этой стороны она содер¬жит только формальное определение договора — согласие одной стороны нечто совершить и согласие другой при¬нять это; поэтому ее причисляли к так называемым одно¬сторонним договорам. Деление договоров на односторонние и двусторонние, так же как и другие деления их в римском праве,— частью поверхностные сопоставления по отдель¬ному, часто внешнему признаку, такому, например, как способ и характер формального аспекта, частью же в них смешиваются среди прочего определения, касающиеся самой природы договора, и определения, которые отно¬сятся лишь к осуществлению права (actiones) и правовым
[131]
действиям, согласно позитивному закону, часто же проис¬ходят из совершенно внешних обстоятельств и противоре¬чат понятию права.
§ 78
Различие между собственностью и владением, субстан¬циальной и внешней сторонами (§ 45), превращается в договоре в различие между общей волей как соглашением и осуществлением его посредством выполнения. Заклю¬ченное соглашение есть в отличие от выполнения для себя представляемое, которому поэтому, согласно своеоб¬разному способу наличного бытия представлений в знаках (Энциклопедия философских наук, § 458 и след.), надле¬жит дать особое наличное бытие в выражении стипуляции посредством формальных жестов и других символических действий, в особенности с помощью определенного объяс¬нения посредством речи, элемента, наиболее достойного духовного представления.
Примечание. Стипуляция по этому определению есть, правда, форма, посредством которой содержание, заклю¬ченное в договоре, имеет свое наличное бытие пока только как представляемое. Но представление есть лишь форма и не имеет такого смысла, будто содержание есть еще нечто субъективное, которое можно желать и хотеть таким или иным, но содержание есть совершенное волей оконча¬тельное решение об этом предмете.
Прибавление. Подобно тому как в учении о собственно¬сти мы имели различие между собственностью и владе¬нием, между субстанциальным и лишь внешним, так в до¬говоре мы имеем различие между общей волей как согла¬шением и особенной волей как выполнением. Природа договора предусматривает, чтобы проявлялась как общая, так и особенная воля, потому что здесь воля относится к воле. Соглашение, проявляющееся в знаке, с одной сто¬роны, и выполнение — с другой, у цивилизованных наро¬дов разделены, тогда как у примитивных народов они могут совпадать. В лесах Цейлона существует ведущий тор¬говлю народ: люди выкладывают свою собственность и спокойно ждут, пока придут другие и предложат в обмен свою; здесь немое волеизъявление не различается от вы¬полнения.
§ 79
Стипуляция содержит сторону воли, тем самым и суб¬станциальный правовой элемент в договоре, по отношению
[132]
к которому сохраняющееся еще, пока договор не выполнен, владение есть для себя лишь внешнее, имеющее свое определение только в этом аспекте. Посредством стипуляции я отказался от своей собственности и от особенного произвола по отношению к ней; она стала уже собственно¬стью другого, поэтому стипуляция юридически непосред-ственно обязывает меня к выполнению.
Примечание. Различие между простым обещанием и до¬говором заключается в том, что при обещании то, что я хочу подарить, сделать, выполнить, выражено как относя¬щееся к будущему и остается еще субъективным определе¬нием моей воли, которое я поэтому могу еще изменить. На¬против, стипуляция договора уже сама есть наличное бытие решения моей воли в том смысле, что я отчуждаю мою вещь, что она уже теперь перестала быть моей собствен¬ностью и я уже признаю ее собственностью другого. Разли¬чие в римском праве между pactum и contractus — разли¬чие дурного рода. Фихте40 когда-то высказал утверждение, что обязательство соблюдать договор вступает для меня в силу лишь с того момента, когда мой контрагент присту¬пает к выполнению своего обязательства, ибо до этого я не уверен в том, серьезно ли относился другой к своему заяв¬лению; поэтому обязательство до выполнения носит по своей природе только моральный, а не правовой характер. Однако изъявление стипуляции не есть изъявление вооб¬ще, а содержит установленную общую волю, в которой произвол умонастроения и его изменения снят. Речь, сле¬довательно, идет не о том, что другой мог быть или стать б глубине души иначе настроенным, а о том, имеет ли он на это право. Возможность неправового произвола я сохраняю и тогда, когда другой уже начинает выполнять свои обяза¬тельства. Это воззрение Фихте сразу же обнаруживает свою ничтожность тем, что правовое в договоре основано на дур¬ной бесконечности, на процессе, уходящем в бесконечность, на бесконечной делимости времени, материи, деятельности и т. д. Наличное бытие, которое воля имеет в формальности жеста или в для себя определенной речи, есть уже ее — как интеллектуальной воли — полное наличное бытие, по отно¬шению к которому выполнение является лишенным са¬мости следствием. То, что в позитивном праве существуют так называемые реальные контракты в отличие от так на¬зываемых консенсуальных контрактов в том смысле, что первые рассматриваются как имеющие полную силу лишь в том случае, если к согласию присоединяется действи¬тельное выполнение (res, traditio rei), к делу не относится.
[133]
Реальные контракты частью представляют собой особые случаи, когда эта передача только и делает для меня воз¬можным выполнить со своей стороны свое обязательство и выполнение моего обязательства относится лишь к вещи, поскольку она будет в моих руках, как, например, при ссуде, контракте о займе и передаче на хранение (это может относиться и к другим договорам),— обстоятель¬ство, которое касается не природы отношения стипуляции к выполнению обязательств, а самого способа их выпол-нения; частью же здесь вообще предоставляется произволу устанавливать в договоре, что выполнение обязательств одной стороной проистекает не из договора как такового, а только из выполнения обязательств другой стороной.
§ 80
Деление договоров и основанное на этом осмысленное рассмотрение их видов следует черпать не во внешних об¬стоятельствах, а в различиях, лежащих в природе самого договора. Это различия между формальным и реальным договором, затем между собственностью, владением и по¬треблением, между ценностью и специфической вещью. Тем самым мы получаем следующие виды (данное здесь деление в целом совпадает с Кантовым делением, данным в «Metaphysische Anfangsgrunde der Rechtslehre41. S. 120 ff., и давно можно было бы ожидать, что это разумное деление вытеснит обычную рутину деления договоров на реальные и консенсуальные, названные и неназванные контракты и т. п.).
А. Дарственный договор, а именно:
1) передача вещи, так называемое дарение в собствен¬ном смысле;
2) предоставление вещи на время как дарение ее части или ограниченного пользования ею и ее потребления; пре¬доставивший вещь в пользование остается при этом ее собственником (mutuum и commodatum без процентов). При этом вещь может быть специфической, или, даже бу¬дучи таковой, рассматриваться как всеобщая, или, нако¬нец, считаться (как деньги) для себя всеобщей;
3) дарение услуги вообще, например простого хране¬ния собственности (depositum). Дарение вещи с особым условием, что другой станет ее собственником только после
[134]
смерти дарителя, т. е. когда тот уже и так не есть больше собственник; завещательное распоряжение не лежит в по¬нятии договора, а предполагает существование граждан¬ского общества и позитивного законодательства.
В. Меновой договор
1) Мена как таковая:
α) обмен вещи вообще, т. е. специфической вещи, на другую, равную ей вещь;
β) купля или продажа (eintio venditio); обмен специ¬фической вещи на вещь, которая определена как всеоб¬щая, т. е. которая действует как ценность и не имеет дру¬гого специфического назначения к использованию,— на деньги.
2) Отдача внаем (locatio conductio), отчуждение вре¬менного пользования собственностью за наемную плату, а именно:
α) специфической вещью, собственно отдача внаем, или β) всеобщей вещью, так что заимодавец остается лишь ее собственником, или, что то же самое, собственником ее ценности,— заем (mutuum, в первом случае — также commodatum с платой за наем; дальнейший эмпирический характер вещи — палка ли она, утварь, дом и т. д., res fungibilis или поп fungibilis — влечет за собой, как при одалживании, дарение № 2, другие, особенные, впрочем не имеющие большого значения, определения).
3) Договор о платном найме (locatio орегае), отчужде¬ние моей производительности или услуг, поскольку они отчуждаемы, на ограниченное время или с каким-либо другим ограничением (см. § 67).
Этому родствен мандат и другие договоры, при кото¬рых выполнение обязательств покоится на характере и до¬верии или на высших талантах и выступает несоизмери¬мость выполненного с внешней ценностью (именуемой здесь не платой, а гонораром).
С. Восполнение договора (cautio) обеспечением посредством залога
Примечание. По договорам, которым я отчуждаю поль¬зование вещью, я уже не владею ей, но все еще оста¬юсь ее собственником (как при сдаче внаем). Затем я могу по меновым договорам, по договорам купли-продажи, а так¬же по дарственным договорам стать собственником вещи
[135]
еще не вступив во владение ею, как и вообще такое разделение происходит в отношении какого бы то ни было выполнения обязательства, если не имеет места одновре¬менное выполнение своих обязательств обоими контр¬агентами. При залоге я либо остаюсь действительным владельцем ценности, которая все еще или уже моя соб¬ственность, либо в другом случае я получаю такую воз¬можность, не владея специфической вещью, которую я пе¬редаю другому и которая сделается моей потом. Эта спе¬цифическая вещь есть при залоге моя собственность, но лишь по ценности моей собственности, предоставленной другому во владение, или собственности, которую другой должен предоставить мне; со стороны ее специфического характера и ее прибавочной стоимости она остается соб¬ственностью залогодателя. Залог есть поэтому не договор, а стипуляция (§ 77) — момент, дополняющий договор в отношении владения собственностью. Ипотека, поручи¬тельство суть лишь частные формы залога.
Прибавление. При рассмотрении договора мы провели различение, согласно которому посредством соглашения (стипуляции) собственность, правда, становится моей, но я не владею ею и обретаю это владение только посред¬ством выполнения обязательства. Если же я собственник с самого начала, то целью залогового обеспечения явля¬ется, чтобы я одновременно вступил и во владение цен-ностью собственности и, таким образом, уже в соглашении было обеспечено выполнение договора. Особым видом зало¬гового обеспечения является поручительство, при котором кто-либо предоставляет свое обещание, свой кредит как гарантию выполнения моих обязательств. Здесь посред¬ством лица осуществляется то, что при залоге осуще¬ствляется лишь вещно.
§ 81
В отношении непосредственных лиц друг к другу вооб¬ще их воля есть столь же особенная, сколь в себе тожде¬ственная и сообща положенная ими в договоре. Поскольку они непосредственные лица, совпадение их особенной воли с в себе сущей волей, которая существует лишь посред¬ством особенной воли, случайно. В качестве особенной воли, для себя от всеобщей воли отличной, она высту¬пает в произволе и случайности усмотрения и воления, противного тому, что есть в себе право; это — неправо.
Примечание. Переход к неправу основан на высшей логической необходимости того, чтобы моменты понятия —
[136]
здесь право в себе, или воля как всеобщая, и право в его существовании, которое и есть особенность воли,— были положены как для себя разные, что принадлежит к абстрактной реальности понятия. Но эта особенность воли для себя есть произвол и случайность, от которых я отка¬зался в договоре лишь как от произвола по отношению к единичной вещи, а не как от произвола и случайности самой воли.
Прибавление. В договоре мы имели отношение двух воль как некоего общего. Но эта тождественная воля есть лишь относительно всеобщая, положенная всеобщая воля и, следовательно, еще находится в противоположности осо¬бенной воле. В договоре, в соглашении, правда, заключено право требовать выполнения обязательства; однако оно в свою очередь дело особенной воли, которая в качестве таковой может действовать противно в себе сущему праву. Здесь, следовательно, появляется отрицание, которое уже раньше заключалось во в себе сущей воле; это отрицание и есть неправо. Ход развития вообще состоит в том, чтобы очистить волю от ее непосредственности и таким обра¬зом вызвать из ее общности особенность, которая высту¬пает против этой общности. В договоре приходящие к соглашению стороны еще сохраняют свою особенную волю; следовательно, договор еще не вышел за пределы произвола и тем самым он остается во власти неправа.

РАЗДЕЛ ТРЕТИЙ
НЕПРАВО(UNRECHT)

§ 82
В договоре право в себе как положенное есть его вну¬тренняя всеобщность как общее произвола и особенной воли. Это явление права, в котором оно и его существенное наличное бытие, особенная воля, непосредственно, т. е. слу¬чайно, совпадают, переходит в неправе в видимость — в противопоставление друг другу права в себе и особен¬ной воли, в которой право в себе становится особенным правом. Однако истина этой видимости состоит в том, что она ничтожна и что право восстанавливается посредством отрицания этого своего отрицания; посредством этого процесса своего опосредования, возвращения к себе из сво¬его отрицания, оно определяет себя как действительное и действующее, тогда как вначале оно было только в себе и нечто непосредственное.
Прибавление. Право в себе, всеобщая воля, как суще-
[137]
ственно определяемое особенной волей, находится в отно¬шении к несущественному. Это отношение сущности к ее явлению. Хотя явление и соответствует сущности, оно, рассматриваемое с другой стороны, несоответственно ей, ибо явление есть ступень случайности, сущность в ее отно¬шении к несущественному. В неправе же явление дви¬жется к видимости. Видимость есть наличное бытие, не-соответственное сущности, пустое отделение и положенность сущности, так что в обеих различие выступает как разность. Поэтому видимость есть неистинное, которое, желая быть для себя, исчезает, и в этом исчезновении сущность показала себя как сущность, т. е. как власть. Сущность подвергла отрицанию свое отрицание и таким об¬разом вышла укрепленной. Неправо есть такая видимость, и посредством ее исчезновения право получает определение прочного и действующего. То, что мы здесь назвали сущ¬ностью, есть право в себе, по отношению к которому особенная воля снимает себя как неистинную. Если раньше право имело лишь непосредственное бытие, то теперь, воз¬вратившись из своего отрицания, оно становится действи¬тельным, ибо действительность есть то, что действует и со-храняет себя в своем инобытии, тогда как непосредственное еще восприимчиво к отрицанию.
§ 83
Право, которое в качестве особенного и, следовательно, многообразного получает в противоположность своей в себе сущей всеобщности и простоте форму видимости, есть такая видимость частью в себе или непосредственно, частью полагается как видимость посредством субъекта, частью вообще как ничтожное; это непреднамеренное или гражданское неправо, обман и преступление.
Прибавление. Неправо есть, следовательно, видимость сущности, полагающая себя как самостоятельную. Если видимость есть только в себе, а не также и для себя, т. е. если неправо представляется мне правом, то это неправо непреднамеренно. Здесь видимость для права, но не для меня. Второй вид неправа — обман. Здесь неправо не есть видимость для права в себе, но проявляется в том, что я представляю другому видимость как право. Когда я обма¬нываю, право есть для меня видимость. В первом случае неправо было видимостью для права; во втором — для меня самого, в ком воплощено неправо, право есть лишь видимость. И наконец, третий вид неправа есть преступле¬ние. Оно есть неправо в себе и для меня: здесь я хочу
[138]
неправа и не прибегаю даже к видимости права. Тот, по отношению к которому совершается преступление, и не должен рассматривать в себе и для себя сущее неправо как право. Различие между преступлением и обманом сос¬тоит в том, что в обмане в форме его совершения еще заключено признание права, чего уже нет в преступлении.

A. Непреднамеренное неправо
§ 84
Поскольку воля есть в себе всеобщее, вступление во владение (§ 54) и договор для себя и по их особенным ви¬дам, представляющие собой ближайшим образом различ¬ные проявления и следствия моей воли, суть основания права в отношении признания другими. Во внеположенности друг другу и многообразии оснований права заключено то, что они в отношении к одной и той же вещи могут при¬надлежать различным лицам, каждое из которых, исходя из своего особого основания права, рассматривает вещь как свою собственность; из этого возникают правовые колли-зии.
§ 85
Такая коллизия, в которой изъявление притязания на вещь исходит из правового основания и которая составляет сферу гражданского правового спора, содержит признание права как чего-то всеобщего и решающего, так что вещь должна принадлежать тому, кто имеет на это право. Спор касается лишь подведения вещи под собственность той или другой стороны; это простое отрицательное суждение, в котором в предикате мое отрицается лишь особенное.
§ 86
У сторон признание права связано с противоположным особенным интересом и со столь же противоположным воззрением. Против этой видимости сразу же выступает б ней самой (предш. §) как представляемое и требуемое право в себе. Однако сначала оно выступает только как долженствование, ибо еще нет такой воли, которая осво¬бодилась бы от непосредственности интереса и имела бы в качестве особенной воли своей целью всеобщую волю; она также не определена здесь как такая признанная действительность, перед лицом которой стороны отказа¬лись бы от своего особенного воззрения и интереса.
Прибавление. То, что есть в себе право, имеет опреде-
[139]
ленное основание, и мое неправо, которое я считаю правом, я тоже защищаю, руководствуясь каким-либо основанием. По самой своей природе конечное и особенное неизбежно допускают случайности; следовательно, коллизии должны здесь возникать, ибо мы находимся на ступени конечного. Это первое неправо отрицает только особенную волю, ко всеобщему же праву уважение сохраняется; следова-тельно, это вообще самое незначительное неправо. Если я говорю, что роза не красная, то я все-таки признаю, что она имеет цвет, поэтому я не отрицаю род, а отрицаю лишь особенное, красный цвет. Так же и здесь признается право, каждое лицо хочет правого и добивается лишь того, чтобы с ним поступили в соответствии с правом; его непра¬во состоит только в том, что оно считает правом то, чего оно хочет.
В. Обман
§ 87
Право в себе в его отличие от права как особенного и налично сущего определено, правда, в качестве требуемого как существенное, но есть вместе с тем в этом своем качестве только требуемое, с этой стороны нечто лишь субъективное, тем самым несущественное и только кажу¬щееся. Так, всеобщее, низведенное особенной волей до чего-то только кажущегося — в договоре ближайшим об¬разом в лишь внешнюю общность воли,— есть обман.
Прибавление. На этой второй ступени неправа отно¬сятся с уважением к особенной воле, но не к всеобщему праву. При обмане особенная воля не нарушается, так как обманутого заставляют верить, что с ним поступают соот¬ветственно праву. Следовательно, требуемое право поло¬жено как субъективное и только кажущееся, что и состав¬ляет обман.
§ 88
По договору я приобретаю собственность в виде особен¬ного характера вещи и вместе с тем по ее внутренней все¬общности частью по ценности, частью же из собственности другого. Вследствие произвола другого мне могут предста¬вить в отношении этого ложную видимость, так что договор в качестве обоюдного свободного менового соглашения об этой вещи окажется правильным по ее непосредственной единичности, но в нем будет отсутствовать сторона в себе
[140]
сущего всеобщего. (Бесконечное суждение по его позитив¬ному выражению или тождественному суждению.)42
§ 89
Чтобы против принятия вещи только как этой и против только мнящей, а также произвольной воли объективное или всеобщее было частью узнано в качестве ценности, частью имело силу в качестве права, частью же чтобы противный праву субъективный произвол снимался,— все это пока здесь также только требование.
Прибавление. За гражданское и непреднамеренное неправо не полагается наказания, ибо я здесь не хотел ничего противоречащего праву. Напротив, обман влечет за собой наказание, ибо здесь речь идет о нарушении права.

С. Принуждение и преступление
§ 90
В том обстоятельстве, что в собственности моя воля вкладывает себя во внешнюю вещь, заключается, что так же, как она в этой вещи рефлектируется, она берется вместе с ней и полагается под власть необходимости. Воля может в этой вещи частью вообще подвергаться насилию, частью может быть вынуждена насилием согласиться в качестве условия какого-либо владения или позитивного бытия на жертву или какое-либо действие — подвер¬гнуться принуждению.
Прибавление. Подлинное неправо представляет собой преступление, в котором не уважается ни право в себе, ни право, каким оно мне кажется, в котором, следовательно, нарушены обе стороны, объективная и субъективная.
§ 91
Человека можно как живое существо принудить (bezwungen werden), т. е. подчинить власти других его физи¬ческую и вообще внешнюю сторону, но свободная воля в себе и для себя принуждена быть не может (§5), разве только поскольку она сама не отступает из внешнего, в котором ее удерживают, или из представления о нем (§ 7). Принудить к чему-то можно только того, кто хочет, чтобы его принудили.
§ 92
Так как воля есть идея или действительно свободна лишь постольку, поскольку она имеет наличное бытие,
[141]
а наличное бытие, в которое она себя вложила, есть бытие свободы, то насилие или принуждение непосредственно само разрушает себя в своем понятии как изъявление воли, которое снимает изъявление или наличное бытие воли. Поэтому насилие или принуждение, взятое абстракт¬но, неправомерно.
§ 93
Реальное представление того, что оно разрушает себя в своем понятии, принуждение находит в том, что при¬нуждение снимается принуждением, поэтому оно не только обусловлено правом, но и необходимо, а именно как второе принуждение, которое есть снятие первого принуж¬дения.
Примечание. Нарушение — действием или бездей-ствием — договора посредством невыполнения условий соглашения или правовых обязанностей по отношению к семье, государству есть постольку первое принуждение или во всяком случае насилие, поскольку я удерживаю собственность, принадлежащую другому, или лишаю его того, что был обязан ему предоставить. Правда, принуж¬дение педагога или принуждение, направленное против дикости и грубости, являет себя как первое, а не следую¬щее за предшествующим принуждением. Однако только природная воля есть в себе насилие над в себе сущей идеей свободы, которую надлежит защитить от такой необразо¬ванной воли и заставить последнюю признать ее значи¬мость. Нравственное наличное бытие в семье или государ¬стве либо уже положено — тогда эти проявления природ¬ной воли суть насильственные действия против него, либо существует только естественное состояние, состояние насилия вообще — тогда идея обосновывает против него право героев.
Прибавление. В государстве нет больше места героям, они встречаются только в период необразованности. Их цель правовая, необходимая и государственная, и они осуществляют ее как свое дело. Герои, основывавшие государства, создававшие семью и вводившие земледелие, совершали это, разумеется, не как их признанное право, и эти действия являют себя еще как их особенная воля, но в качестве высшего права идеи по отношению к есте-ственному состоянию это принуждение, совершаемое ге¬роями, есть правовое принуждение, ибо немногого можно достигнуть добром против власти природы.
[142]
§ 94
Абстрактное право есть принудительное право, так как неправо по отношению к нему есть насилие над наличным бытием моей свободы во внешней вещи; сохранение этого наличного бытия в противовес насилию есть тем самым внешнее действие и насилие, снимающее то первое наси¬лие.
Примечание. Определять сразу же заранее абстрактное или строгое право как такое право, к соблюдению кото¬рого можно принудить,— значит понимать его, исходя из следствия, которое появляется лишь окольным путем неправа.
Прибавление. Здесь следует главным образом обратить внимание на различие между правовым и моральным. В области морального, т. е. при моей рефлексии в меня, есть также двойственность, ибо добро — для меня цель, и я должен определять себя согласно этой идее. Наличное бытие добра есть мое решение, и я осуществляю его в себе, но это наличное бытие всецело внутренне, и поэтому при-нуждение не может иметь места. Поэтому государственные законы не могут распространяться на убеждения, ибо в области морального я есть для себя самого и насилие здесь не имеет смысла.
§ 95
Первое принуждение как насилие, совершенное свобод¬ным, насилие, которое нарушает наличное бытие свободы в его конкретном смысле, нарушает право как право, есть преступление — бесконечно негативное суждение в его полном смысле, посредством которого подвергается отри¬цанию не только особенное, подведение вещи под мою волю (§ 85), но одновременно и всеобщее, бесконечное в предикате мое, правоспособность и притом без опосредствования моего мнения (как при обмане, § 88). Это сфера уголовного права.
Примечание. Право, нарушение которого есть престу¬пление, имеет, правда, пока лишь вышеуказанные формы, и преступление, следовательно, лишь ближайший смысл, относящийся к этим определениям. Но субстанциальное в этих формах есть всеобщее, которое остается одним и тем же в своем дальнейшем развитии и формировании, а поэтому остается таким же по своему понятию, и его нарушение — преступление. Определение, которому мы должны будем уделить внимание в следующем параграфе,
[143]
касается также особенного, более определенного содержа¬ния, например лжеприсяги, государственного преступле¬ния, подделки монет, векселей и т. д.
§ 96
Поскольку поражать можно только налично сущую волю, а она вступила в наличном бытии в сферу коли-чественного объема, а также качественных определений и, следовательно, в зависимости от того и другого различна, то для объективной стороны преступления составляет разницу, поражено ли такое наличное бытие и вообще его определенность во всем их объеме, тем самым в рав¬ной их понятию бесконечности (как в убийстве, рабстве, насилии над религиозными убеждениями и т. д.), или лишь в одной его части, а также со стороны какой именно его качественной определенности.
Примечание. Воззрение стоиков43, согласно которому существует лишь одна добродетель и один порок, драко¬новское законодательство44, карающее за каждое престу¬пление смертью, а также грубость формальной чести, вкла¬дывающей бесконечную личность в каждое оскорбление, имеют то общее, что они не идут дальше абстрактного мышления о свободной воле и личности и не берут ее в ее конкретном и определенном наличном бытии, кото¬рое она как идея должна иметь. Различие между грабежом и воровством относится к качественной стороне — в пер¬вом случае ущерб наносится мне также и как наличному сознанию, следовательно, как этой субъективной бесконеч¬ности, и ко мне применяется личное насилие. Некоторые качественные определения, такие, как угроза обществен¬ной безопасности, имеют своим основанием отношения, которые будут определены далее, но часто понимаются только окольным путем, по их следствиям, вместо того чтобы понять их из понятия предмета; так, более опасное преступление есть для себя по его непосредственному характеру, также и более серьезное нарушение права по своему объему или качеству. Субъективное моральное качество относится к более высокому различию; оно зависит от того, насколько событие или деяние вообще есть действие и касается самой его субъективной природы; но об этом ниже.
Прибавление. Мысль не может нам указать, какому именно наказанию должен быть подвергнут совершивший то или иное преступление, для этого необходимы пози¬тивные определения. Благодаря прогрессу образования
[144]
воззрения на преступления, однако, смягчаются, и в на¬стоящее время наказания далеко не так суровы, как сто лет назад. Другими стали не преступления или наказания, а отношение между ними.
§ 97
Совершенное нарушение права как права есть, правда, позитивное внешнее существование, но такое, которое ничтожно в себе. Проявление этой его ничтожности есть также вступающее в существование уничтожение этого нарушения — действительность права как его опосредующая себя собой через снятие своего нарушения необхо¬димость.
Прибавление. Посредством преступления нечто изме¬няется, и предмет существует в этом изменении, но это существование есть противоположность себя самого и тем самым в себе ничтожно. Ничтожность состоит в том, что право снято как право. Именно право как абсолютное не может быть снято, следовательно, проявление престу¬пления ничтожно в себе, и эта ничтожность есть сущность преступного действия. Но то, что ничтожно, должно про¬явить себя как таковое, т. е. выставить себя как то, что само должно быть наказано. Совершение преступления не есть первое, позитивное, к которому наказание присоеди¬няется как отрицание, а есть негативное, так что наказание есть только отрицание отрицания. Действительное право есть снятие этого нарушения, именно этим снятием право показывает свою действенность и утверждает себя как необходимое опосредованное наличное бытие.
§ 98
Нарушение права, которым затрагивается лишь внеш¬нее наличное бытие или владение, есть зло, ущерб какому-нибудь виду собственности или имущества; снятие нару¬шения как нанесения ущерба есть гражданское удовлетво¬рение в виде возмещения в той мере, в какой вообще таковое возможно.
Примечание. Уже в этом аспекте удовлетворения, если причиненный вред есть разрушение и вообще невосстано¬вим, вместо качественного специфического характера ущерба должен выступать его всеобщий характер в качест¬ве ценности.
[145]
§ 99
Но поражение, нанесенное в себе сущей воле (а тем самым также и этой воле нарушителя, как и воле испытав¬шего нарушение и вообще всех), не имеет в этой в себе сущей воле как таковой позитивного существования так же, как не имеет его в простом продукте. Для себя эта в себе сущая воля (право, закон в себе) есть то, что не существует внешне, а следовательно, и не может быть нару¬шено. Также лишь нечто негативное есть нарушение для особенной воли испытавшего нарушение и остальных. Позитивное существование нарушения есть только как особенная воля преступника. Поражение этой воли в каче¬стве налично сущей есть, следовательно, снятие преступле¬ния, которое в противном случае сохраняло бы значи¬мость, и есть восстановление права.
Примечание. Теория наказания — одна из тех частей позитивной науки о праве, которая хуже других была раз¬работана в новейшее время, так как в этой теории приме¬нения рассудка недостаточно, все дело существенно в поня¬тии. Если рассматривать преступление и его снятие, которое в дальнейшем определено как наказание, только как зло вообще, то можно в самом деле считать неразумным хотеть зла лишь потому, что уже существует другое зло (Клейн. Основы уголовного права, § 9f.45). Это поверхност¬ное понимание наказания как зла является первым, что предпосылается в различных теориях наказания — в тео¬рии предотвращения преступления, теории устрашения, угроз, исправления и т. д., а то, что должно произойти в ре¬зультате наказания, определяется в них столь же поверхно¬стно, как благо. Но здесь речь идет не о зле и не о том или ином хорошем результате, все дело в неправе и справедли¬вости. Однако посредством тех поверхностных точек зре¬ния объективное рассмотрение справедливости, первой и субстанциальной точки зрения на преступление, отодви¬гается и само собой получается, что существенной стано¬вится моральная точка зрения, субъективная сторона преступления, перемешанная с тривиальными психологи¬ческими представлениями о возбудимости и силе чувст¬венных побуждений, сопротивляющихся разуму, о при¬нуждении и воздействии, оказываемых психикой на представление (будто оно не было бы также низведено свободой до чего-то только случайного). Различные со¬ображения, относящиеся к наказанию как явлению и к его отношению к особенному сознанию и касающиеся след¬ствий, которые наказание вызывает в представлении (уст-
[146]
рашает, исправляет и т. д.), имеют существенное значение на своем месте, причем лишь в отношении модальности наказания, однако предполагают как свою предпосылку обоснование, что наказание в себе и для себя справедливо. В данном рассмотрении этого вопроса важно лишь пока¬зать, что преступление, причем не как причина возникнове¬ния зла, а как нарушение права в качестве права, должно быть снято, а затем показать, каково то существование, которым обладает преступление и которое должно быть снято. Это существование и есть подлинное зло, которое необходимо устранить, и существенный пункт — выяс¬нить, в чем оно состоит; до тех пор пока не будут определен¬но познаны относящиеся к этому понятия, в воззрениях на наказание будет царить путаница.
Прибавление. Фейербах в своей теории наказания46  основывает наказание на угрозах и полагает, что, если кто-нибудь, несмотря на угрозу, совершает преступление, на¬казание должно последовать потому, что преступник знал о нем раньше. Но как обстоит дело с правомерностью угрозы? Она исходит из понимания человека как несво¬бодного и хочет принудить его к определенному поведе¬нию посредством представления о грозящем ему зле. Но право и справедливость должны корениться в свободе и воле, а не в несвободе, к которой обращается угроза. Такое обоснование наказания похоже на то, будто замахи¬ваются палкой на собаку, и с человеком обращаются не соответственно его чести и свободе, а как с собакой. Угроза, которая в сущности может довести человека до такого возмущения, что он захочет доказать по отношению к ней свою свободу, совершенно устраняет справедливость. Пси¬хологическое принуждение может относиться только к ка¬чественным и количественным различиям преступлений, а не к природе самого преступления, и кодексам законов, возникшим на почве этого учения, недостает тем самым надлежащего фундамента.
§ 100
Наказание, карающее преступника, не только справед¬ливо в себе — в качестве справедливого оно есть вместе с тем его в себе сущая воля, наличное бытие его свободы, его право,— но есть также право, положенное в самом преступнике, т. е. в его налично сущей воле, в его поступке. Ибо в его поступке как поступке разумного существа за¬ключено, что он нечто всеобщее, что им устанавливается закон, который преступник в этом поступке признал для
[147]
себя, под который он, следовательно, может быть подведен как под свое право.
Примечание. Беккариа47, как известно, отрицал право государства присуждать к смертной казни, так как нельзя предположить, что в общественном договоре содержится согласие индивидов на то, чтобы их обрекали на смерть, скорее следует допустить обратное. Но государство вообще не есть договор (см. § 75), а защита и обеспечение жизни и собственности индивидов в качестве единичных не есть необходимо его субстанциальная сущность; государство есть то наивысшее, которое притязает на саму эту жизнь и собственность и требует, чтобы они были принесены в жер¬тву. Далее, государство должно утвердить с согласия от¬дельных людей или без их согласия — не только понятие преступления, разумность этого понятия в себе и для себя, но в деянии преступника заключена и формальная разум-ность, воление единичного человека. В том, что наказание рассматривается как содержащее его собственное право, преступник почитается как разумное существо. Эта честь не будет ему воздана, если понятие и мерило его нака¬зания не будут взяты из самого его деяния; так же и в том случае, если рассматривать его как вредного зверя, кото¬рого следует обезвредить или стремиться запугать и ис-править его. Что же касается, далее, способа существова¬ния справедливости, то форма, которую она имеет в госу¬дарстве, а именно наказание, не единственная форма, и государство не есть предпосылка, обусловливающая собой справедливость.
Прибавление. То, что требует Беккариа, а именно что человек сам должен дать согласие на наказание, совершен¬но правильно, однако преступник дает это согласие уже своим деянием. Как природа преступления, так и собствен¬ная воля преступника требуют, чтобы исходящее от него нарушение права было снято. Несмотря на это, усилия Беккариа, направленные на отмену смертной казни, оказали благотворное воздействие. Хотя ни Иосиф II, ни французы не сумели провести полную ее отмену, однако все-таки это привело к тому, что начали понимать, какие преступления заслуживают смертной казни и какие ее не заслуживают. Благодаря этому смертная казнь стала реже, как и подобает этой высшей мере наказания.
§ 101
Снятие преступления есть возмездие постольку, по¬скольку это возмездие есть по своему понятию нарушение
[148]
нарушения и поскольку преступление по своему налич-ному бытию имеет определенный качественный и коли-чественный объем и тем самым его отрицание как налич¬ное бытие имеет такой же объем. Это зиждущееся на по¬нятии тождество есть, однако, равенство не по специфи¬ческому, а по в себе сущему характеру нарушения, по его ценности.
Примечание. Так как в обычной науке предполагается, что дефиницию определения — здесь наказания — следует брать из всеобщего представления, основанного на психо¬логическом опыте сознания, то этот опыт несомненно показал бы, что вызванное преступлением всеобщее чув¬ство народов и индивидов гласит и всегда гласило, что преступление заслуживает наказания и что с преступни¬ком следует поступить так же, как поступил он. Непонятно, почему эти науки, определения которых исходят из всеоб¬щего представления, в данном, случае принимают положе¬ния, противоречащие тому, что тоже является так называ¬емым всеобщим фактом сознания. Однако главную труд¬ность в представление о возмездии внесло определение ра¬венства. К тому же справедливость определения наказаний по их качественному и количественному характеру — нечто более позднее, чем субстанциальность самого пред-мета. Если даже для этих дальнейших определений сле¬довало бы искать другие принципы, чем для всеобщего в наказании, то оно тем не менее остается тем, что оно есть. Однако, вообще говоря, само понятие должно содер¬жать основной принцип и для особенного. Но это опреде¬ление понятия следует видеть в той необходимой связи, которая заключается в том, что преступление как в себе ничтожная воля тем самым содержит в себе свое уничтоже¬ние, являющее себя как наказание. Именно это внутреннее тождество отражается для рассудка во внешнем существо¬вании как равенство. Качественный же и количественный характер преступления и его снятия относится к сфере внешнего, а в нем и вообще невозможно абсолютное опре¬деление (ср. § 49); такое абсолютное определение оста¬ется в области конечного лишь требованием, которое рассу¬док должен все более ограничивать, что чрезвычайно важно, но которое продолжается до бесконечности и до¬пускает лишь приближение, сохраняющееся на долгое время. Если же мы не только не примем во внимание эту природу конечного, а окончательно остановимся на абстракт-ном специфическом равенстве, то возникнет не только непреодолимая трудность в определении наказаний (осо-
[149]
бенно если психология еще привнесет силу чувственных побуждений и связанную с этим — как угодно — то ли тем большую силу злой воли или тем меньшую силу и свободу воли вообще), но очень легко будет изобразить возмездие в виде наказания (как воровство за воровство, грабеж за грабеж, око за око, зуб за зуб, при этом вполне можно себе представить преступника одноглазым или беззубым) как абсурд, с которым, однако, понятие ничего общего не имеет и который всецело должен быть отнесен за счет того при¬внесенного специфического равенства48. Ценность как внутренне равное в вещах, которые в своем существова¬нии по своей специфике совершенно различны, есть опре¬деление, встречающееся уже в договорах (см. выше), а также в предъявляемом преступнику гражданском иске, посредством чего представление выходит за пределы непо¬средственного характера вещи и поднимается до всеобщего. В преступлении, в котором бесконечное в деянии есть ос¬новное определение, в большей степени исчезает лишь внешне специфическое, и равенство остается только основ¬ным правилом установления того существенного, что за¬служено преступником, а не внешней специфической формы возмездия. Лишь со стороны этой внешней формы воровство, грабеж, а также наказания в виде денежных штрафов и тюремного заключения и т. п. совершенно не¬равны, но по своей ценности, по тому их всеобщему свой¬ству, что они нарушения, они сравнимы. Как уже было указано, искать приближения к равенству этой их ценно¬сти — дело рассудка. Если в себе сущая связь между преступлением и его уничтожением, а также мысль о цен¬ности и сравнимости того и другого не постигнута, то можно дойти до того, чтобы видеть (Клейн. Основы уго¬ловного права, § 9) в подлинном наказании лишь произ¬вольную связь зла с недозволенным деянием.
Прибавление. Возмездие есть внутренняя связь и тож¬дество двух определений, которые представляются различ¬ными и отличаются также друг от друга по своему внеш¬нему существованию. Возмездие, настигающее преступ¬ника, выглядит как чужое определение, ему не принадле¬жащее, однако наказание, как мы видели, есть только про¬явление преступления, т. е. другая половина, которая необходимо предполагается первой. В возмездии на первый взгляд отвращает то, что оно являет себя как нечто амо¬ральное, как месть и может, таким образом, рассматри¬ваться как нечто личное. Но не личное, а само понятие осуществляет возмездие. Мне отмщение, говорит Бог в Биб-
[150]
лии49, и если кто-либо захочет видеть в слове «возмездие» представление об особом желании субъективной воли, то следует сказать, что слово «возмездие» означает лишь обра¬щение самой формы преступления против себя. Евмени-ды50 спят, но преступление пробуждает их, и таким обра¬зом выступает собственное деяние преступника. Если в возмездии вообще невозможно достигнуть специфического равенства, то дело обстоит иначе при совершении убийства, которое неминуемо карается смертью. Ибо так как жизнь составляет наличное бытие во всем его объеме, то нака¬зание не может заключаться в некоей ценности, которой не существует, но также должно состоять только в лише-нии жизни.
§ 102
В этой сфере непосредственности права снятие пре¬ступления есть прежде всего месть, справедливая по сво¬ему содержанию, поскольку она есть возмездие. Но по своей форме она — деяние субъективной воли, которая может вкладывать свою бесконечность в каждое нарушение и справедливость которой поэтому вообще случайна; для другого она также только особенная воля. Будучи по¬зитивным деянием особенной воли, месть становится новым нарушением; в качестве такого противоречия она оказывается внутри продвижения, уходящего в бесконеч¬ность, и передается по наследству от поколения к поко¬лению.
Примечание. Там, где преступление преследуется и карается не как criinina publica, а как privata (например, воровство и грабеж у древних евреев и римлян, неко¬торые преступления и теперь у англичан и т. д.), наказание сохраняет еще в какой-то степени характер мести. От част¬ной мести отличается отмщение, совершаемое героями, ищущими приключений рыцарями и т. д., относящееся ко времени возникновения государств.
Прибавление. В таком состоянии общества, когда нет ни судей, ни законов, наказание всегда сохраняет форму мести, и эта форма остается несовершенной, поскольку она есть деяние субъективной воли и, следовательно, не соот-ветствует содержанию. Лица, действующие в суде, правда, также суть лица, но их воля есть всеобщая воля закона, и они не стремятся вкладывать в наказание то, чего нет в при¬роде вещей. Напротив, потерпевшему неправо являет себя не в его количественном и качественном ограничении, а только как неправо вообще, и он может не соблюсти ме-
[151]
ры в возмездии, что в свою очередь привело бы к новому не праву. У необразованных народов месть бессмертна, как, например, у арабов, где помешать ей может лишь высшая сила или невозможность совершения акта мести; в ряде современных законодательств еще сохраняется остаток прежних представлений о мести, поскольку индивидам предоставляется самим решить, передадут ли они дело в суд или нет.
§ 103
Требование разрешить это противоречие (как и проти¬воречие при ином неправе, § 86, 89), которое здесь суще¬ствует в способе снятия неправа, есть требование осво¬божденной от субъективного интереса и формы, а также от случайности силы, следовательно, не мстящей, а наказующей справедливости. В этом заключено прежде всего тре-бование воли, которая в качестве особенной, субъективной воли водит всеобщее как таковое. Однако такое понятие моральности не есть лишь требуемое — оно само возникло в этом движении.

Переход от права к моральности
§ 104
Преступление и мстящая справедливость представля¬ют собой ту форму развития воли, в которой она вступила в пределы различия между всеобщей в себе и единичной для себя сущей волей, противоположной первой, и далее, когда в себе сущая воля посредством снятия этой противополож¬ности возвратилась в себя и таким образом сама стала для себя сущей и действительной. Тем самым право, подтвер¬жденное в противопоставлении лишь для себя сущей еди¬ничной воле, есть и имеет силу как действительное посред¬ством своей необходимости. Это формирование есть также получившая дальнейшее развитие внутренняя определен¬ность понятия воли. Согласно ее понятию, ее осуществле¬ние в ней самой означает, что сняты в-себе-бытие и та фор¬ма непосредственности, в которой она ближайшим обра¬зом пребывает в абстрактном праве (§ 21), что воля пола¬гает себя ближайшим образом в противоположности между всеобщей в себе сущей волей и единичной для себя сущей волей, а затем посредством снятия этой противополож¬ности, отрицания отрицания, определяет себя как волю в своем наличном бытии, свободную не только в себе, но и для самой себя, как соотносящую себя с собой негативность.
[152]
Свою личность, в качестве которой воля только и есть в абстрактном праве, воля имеет теперь своим предметом. Такая для себя бесконечная субъективность свободы со¬ставляет принцип моральной точки зрения.
Примечание. Если мы присмотримся более внима-тельно к тем моментам, проходя через которые понятие свободы развивается из сначала абстрактной определен¬ности воли в соотносящую себя с самой собой определен¬ность воли, следовательно, в самоопределение субъектив¬ности, то мы увидим, что в собственности эта определен¬ность есть абстрактное мое и поэтому пребывает во внеш¬ней вещи, что в договоре эта определенность есть опосредо¬ванное волей и лишь общее мое, в неправе же воля правовой сферы, ее абстрактное в-себе-бытие, или непо-средственность, положена как случайность единичной во¬лей, которая и сама случайна. С моральной точки зрения эта случайность преодолена так что она сама как рефлектированная в себя и тождественная с собой есть беско¬нечная, в себе сущая случайность воли, ее субъективность.
Прибавление. К истине относится то, что понятие обла¬дает бытием и что это наличное бытие ему соответствует. В праве воля имеет свое наличное бытие во внешнем; дальнейшее, однако, заключается в том, что воля должна иметь это наличное бытие в самой себе, во внутреннем; она должна быть для себя самой, быть субъективностью и иметь себя против себя самой. Это отношение к себе есть утвердительное отношение, но достигнуть его она может лишь посредством снятия своей непосредственности. Сня¬тая в преступлении непосредственность ведет, таким об¬разом, через наказание, т. е. через ничтожность этой ни-чтожности, к утверждению — в моральности.
[153]

